НУ КАК ТУТ ПОМИРАТЬ: Рассказ

 Вадим был цопкий до вина. Цопкий и дерзкий — как сибирская лайка. Они все, Арноутовы, были дерзкие, потому что телом крепкие. Им что подраться, что поплясать — все одно. Но Вадим уже третий год как на пенсию пошел, по возрасту стал тише. И не столько он стал сдавать позиции, сколько их стала забирать жена Матрена. Прямо наказание!

Однажды своего благоверного козлом назвала, а потом еще добавила: «вонючий». Назвала раз, два, а потом в привычку вошло. И как напьется Вадим, она соседке жалуется: «А мой-то опять нажрался, козел вонючий». И не было  у него сил проучить ее, рука не поднималась. «Ну что ж, так и живи козлом», — заключил Ванька-матершинник,  сосед Вадима.

У Вадима с одной стороны соседом был Ванька-матершинник, с другой  — дед Троша-голашенный. А прозвище он получил за то, что с утра до ночи ныл гуньдявым голосом: «Это что же твориться, Россею-то заполонили китайские шпиёны. Главный-то — Ель-цин, а помощник у него с собачьей фамилией Соб-чак. Ежилив границы откроют, китайцы, как саранча, все до тундры ощипают».

Он ныл по любому поводу и так нараспев, как по покойникам голосят, потому и голашенным прозвали.

Дед недавно от внука письмо получил. Внук пишет, что «Северу пришла труба» и он решил домой возвращаться. Приедет с машиной.

И дед решил строить гараж. Привез шлаку, цемента. С Ванькой-матерщинником сколотили опалубку, а в выходной собрали помочь. Дед с утра заголосил: китайские шпиены разорили его, деда, и денег у него нету, а есть только логушок бурды недельной выстойки. «Ребятушки, у меня не бурда, а нектар жизни. Тяпните по стаканчику, ножки сами бегать будут», — голосил дед.

К вечеру опалубку всю залили. И загуляли. Для начала распили бутылку самогону — дед выпил, а потом начали «давить» логушок — дед даже не пригубил, знал, что лист табачный под дно подложил, что это не нектар жизни, а «да здравствует деревянный ящик».

Утром Вадим проснулся на кухне — на старом диване лежал ничком, по голове будто молотобоец бил кувалдой, и не просто бил, а бил с присадкой. Вадим хотел повернуться, молотобоец заработал с остервенением — боль придавила к подушке. «Наверное, в ящик сыграю», — подумал он, и себя нисколько не было жаль. «Ну что ж, дети выросли, Мотька, может, еще замуж выйдет», — и поплыли, поплыли мысли, как будто к нему архангел спустился и ждет в изголовьях… Подумал, что его чужие люди будут обмывать, и вдруг тревога зашла в душу и двинулась туда, куда молотил молотобоец. «Черт побери, собрался помирать, а ноги грязные». Вадим шевельнул пальцами, почувствовал, что носки на ногах. «Сдохну, жена вызовет «скорую», погрузят и увезут в морг, а носки рваные, ноги грязные, люди ведь осудят. Что же делать?»

Жена ушла управляться. С улицы доносился «жизненный ритм». Вадим спустил одну ногу с дивана, дотянулся рукой и содрал носок. Замер. Дождался, пока молотобоец возьмет перекур. Потом стянул второй носок. Передохнул, свалился с дивана и на четвереньках пополз к ведру. Попил, помочил голову, посидел возле ведра на полу, еще помочил голову, и как-то легче стало. Поднялся на ноги — изба ходуном пошла. Устоял! Подошел к умывальнику, задрал одну ногу и вымыл с мылом, потом вторую; подошел к шифоньеру, сменил трусы и уже кое-как добрался до дивана и лег. Сердце ухало, как в бочке, молотобоец свое дело знал, аж лоб взмок.  Вадим затих, лежал, лежал   и … заснул. Проснулся, чувствует — легче стало. Попросил чаю. Жена молча налила, пододвинула табурет к дивану и поставила на него бокал. После чаю Вадим захотел есть. Забыл про молотобойца и архангела, глянул на грязные носки и усмехнулся. Жена, было, разинула рот, но Вадим ее опередил: «Знаешь чо, мать? Ты не ругайся, а я пить не буду, давай договоримся. И козлом меня не зови».

Она смотрела на него долго и как-то спокойно. Наверное, поверила…

«И знаешь еще чо, мать, купи мне несколько пар носков. Ладно?» Матрена кивнула.