О ЛЮБВИ, КОТОРОЙ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ

Между бескрайних полей и холмов, устремляя свои воды к холодному океану, жила красавица Обь.

Она гордилась тем, что в ее глубинах жило бесчисленное множество рыб. Ее чистыми водами пользовались всякие животные и звери. Несчитанные птицы находили приют и корм, и разные народы населяли ее берега.

Красивая и гордая жила она многие тысячелетия, не зная усталости и старости, лишь ветер иногда морщил ее поверхность да мороз сковывал льдами. Но была у нее единственная любовь – это Солнце.

Весной она освобождалась от ледяного плена и повторяла:

– Здравствуй, Солнышко, здравствуй, любовь моя! Ты опять пришло ко мне на выручку. Спасибо тебе, милый друг, – вздохнет весенним половодьем и войдет в свои берега.

Однажды в тихую погоду в реку смотрелся Месяц, любуясь своим отражением. Он вдруг сказал:

– Давно я любуюсь тобой, твоей широтой, твоим голубым нарядом и думаю, что я тебя люблю. Я никогда не устаю любоваться тобою.

Вздрогнула Обь от таких слов, присмотрелась к Месяцу и говорит:

– Я знаю, что я прекрасна. Но всегда думала, что ты любуешься собой, видя свое отражение. Ты тоже красив, но я боюсь, чтобы твои вострые рожки не поранили меня, когда мы будем сближаться. Ты, наверно, горячий, потому что светишься. И как бы не остыл, прикасаясь ко мне. Еще я боюсь закипеть от любви, и тогда погибнет все живое во мне и вокруг меня.

Месяц долго уговаривал красавицу Обь, предлагая свою дружбу. Красавица сдалась:

– Ладно, давай дружить, может быть,из этого что-нибудь получится.

Этот разговор подслушал ветер. Он собрал все силы и налетел на реку. Долго он бушевал, потому что был очень ревнив. Когда Ветер устал и обессиливший прилег отдохнуть, снова появился Месяц. Обь удивленно спросила:

– Почему ты перевернулся? – и тот ответил:

– От того, что вытворял этот проказник Ветер, можно перевернуться.

Отдохнувший Ветер снова испортил погоду, затянув землю облаками, чтобы обмылся народившийся Месяц.

Долго он буянил. Когда он уставший устроился на отдых, тучи рассеялись, и на небе показалась Луна.

– Ты кто? – спросила удивленная Обь.

– Я Луна, а что?

– А где же мой друг Месяц?

– Месяц? – Луна рассмеялась, – Месяца нет, есть лишь я, Луна, а Месяцем называют тот или иной мой бок.

– Но как же так? Я почти влюбилась, он говорил мне такие красивые слова!

И Обь рассердилась. Она убеждала себя, что ей хватит любви от тех, кто ею пользуется, и она будет любить их, ласкать волнами и отдавать им саму себя.

Она стала взирать на месяц равнодушно и жить спокойно, как и раньше. А месяц, когда появлялся, любовался собой, отражаясь в ее голубых чистых водах.

ДЕРЖИСЬ, РОДИОН, ДЕРЖИСЬ!

В Сибирь из Брянска пришло письмо:

«Здравствуйте, Родион Иванович!

Пишут Вам поисковики из отряда «Слава героям» из школы №36. Мы с радостью узнали, что Вы живы, а Ваше имя отлито на чугунной плите, которая стоит на братской могиле в селе Бобровое. Вы воевали в отряде истребителей танков, и теперь у нас задача узнать, а кто же похоронен вместо вас? Мы знаем, что был взвод из тридцати человек, а осталось в живых восемь, знаем всех по фамилиям.

Приглашаем Вас к нам в гости. Мы свозим Вас к обелиску, и может быть, Вы внесете ясность, и будет исправлена ошибка.

С уважением, школа №36. Музей.

Апрель 2015 года».

Родион Иванович едва дочитал письмо. Слезы застилали глаза. Дрожал весь организм.

В это время в комнату вошла внучка с кружкой воды. Она сразу поняла ситуацию:

– Дед, ты что, опять расстраиваешься? Тебе нельзя, побереги сердце. Тебя полечили, чтоб ты жил, а то в Москву на День Победы не съездишь. На вот, выпей водички и успокойся… Дай-ка я почитаю, что там пишут.

Внучка взяла письмо, прочитала и как-то вся подобралась. Подумала: «Ничего себе, сюрприз», а сама опять заиграла роль:

– Вот радость-то! Там тебе памятник сколько лет стоит, а ты жив-здоров. Не плакать надо, а радоваться. Я вот рада-радешенька. Бывает же такое! Счастливый ты, дед, и мы с тобой вместе. И что теперь делать? Поедешь, что ли? Тебе уже за девяносто. Выдержишь ли?

Родион Иванович вытер глаза, высморкался и ответил:

– Поеду, обязательно поеду. Надо поставить справедливую точку и честь отдать тому, кто заслужил. Я постараюсь.

Внучка вышла из комнаты с письмом и пошла к мужу держать совет.

Муж в гараже помогал сыну ставить мотик на ход. Она зашла. Сына не было, видно, уже укатил.

– Вань, на-ка, прочти. Что думаешь по этому поводу?

Муж взял письмо, долго читал, потом прочел конверт и сказал:

– Да-а… кандибобер. И что дед говорит?

– Говорит: «Поеду» и плачет. Боюсь, не доедет.

– Доедет, и все будет путем, – заверил муж. У тебя дед – герой. Давай-ка мы Родьку отправим сопровождающим с дедом, побывает в Брянске, парад посмотрит. Москва-то хороша теперь.

– Ой, Вань, я что-то боюсь. Отправим старого и малого, как бы чего не вышло.

– Все будет хорошо. Ты же знаешь нашего Родьку. Парень разумный, не зря в честь деда назвали. Ему эта поездка будет памятью на всю жизнь.

Родька лихо подрулил к воротам гаража. Взглянул на родителей и спросил:

– Что-то случилось?

Мать надернула улыбку и заверила:

– Нет-нет. А не хотел бы ты поехать с дедом в Москву и еще в Брянск? В качестве сопровождающего?

Сын сразу смекнул:

– А это надолго?

– Ну, где-то на неделю, – ответила мать.

– А как же школа, – спросил Родька.

Мать, не мешкая, ответила:

– Да тут все майски праздники. Что пропустишь – наверстаешь.

– Да я с удовольствием! Вот друганам скажу, враз облезут! – Родька развернул свой мотик и погнал к друзьям.

Сборы были серьезными.

Против такого сопровождающего запротестовали в военкомате. Но в области дали добро. Выезжали из областного центра с общим руководителем и даже врачом. Играла музыка. Много провожающих. Все очень торжественно. И, наконец, поезд тронулся.

Ехали весело, шумно. Родион Иванович ходил в соседнее купе играть в карты. Родька лежал на верхней полке и смотрел в окно. Много снимал на камеру. Особенно его поразил памятник СоловатуЮлаеву, башкирскому народному герою. Он сделал несколько удачных снимков.

Так незаметно доехали до Москвы. Столица встретила шумно. Из всех динамиков звучала музыка. Кругом флаги и транспаранты. Их встретили и разместили в гостинице. Все было учтено. Забота была исключительная. Родька даже смущался, а прадед принимал все с достоинством. Поездили по Москве с экскурсиями, поглядели.

На другой день уже парад.

Утром встали рано.

Ветеран вынул из чемодана парадный китель, надел его и спросил у правнука:

– Ну как?

Паренек смотрел, не отрываясь, и думал: « Какой же у меня прадед красивый и бравый, не хуже генерала. Не стыдно с ним погулять по Москве. Он умный и внимательный, никогда не скажет что-нибудь невпопад. Говорит, как профессор, выглядит, как генерал – есть на кого равняться».

Вниз спустились на лифте. В вестибюле толпился народ – ветераны и какие-то вездесущие молодые люди. Это оказались волонтеры. Ими явно кто-то управлял, а они организовывали ветеранов в группы, рассаживали в автобусы и отвозили к Красной площади. Там всех распределяли, кого куда. Родион Иванович устроился на трибуне, рядом Родька осматривает все внимательно.

По площади ровным порядком выстроились войска. Над площадью стоял гул. И вдруг все замолкло. Откуда-то появился Президент, его сопровождали несколько человек. Только они присели, зазвучали фанфары. Начался парад.

Парад длился недолго. Долго добирались до гостиницы.

От всех предложений, где их будут угощать, Родион Иванович отказался, а Родька молча сожалел и глотал слюнки. Да… Он с удовольствием бы посидел за хорошим столом, но не он тут рулит.

Когда зашли в гостиницу, старший Родион, едва сняв китель, рухнул на кровать. Надо было отдохнуть. Ночью у них поезд до Брянска.

До Брянска ехали не долго. Там в Европе города и поселки подряд, не то, что у нас в Сибири. Родька глядел в окно и все размышлял. Когда рассветало, уснул. Родион Иванович разбудил его на подходе к Брянску. Надо было сдать белье и собраться:

– Вставай, парень, пора умываться.

В Брянске их встретили школьники с цветами. С ними был учитель. Он и был руководитель поискового отряда «Слава героям». Привезли в свою штаб-квартиру. Это был школьный музей. Все здесь посвящено Великой Отечественной войне. На расставленных стульях сидели школьники и местные ветераны. Школьники прочитали литературную композицию. Хор ветеранов исполнил несколько патриотических песен. Затем одна женщина обратилась к Родиону Ивановичу. Поздравила его с Днем Победы и поблагодарила за то, что он приехал.

А Родион Иванович был все время каким-то отрешенным. Чувствовалось, что ему в тягость это мероприятие. Он мысленно был уже там, у памятника.

Наконец-то все закончилось и им подали микроавтобус. К памятнику поехало несколько человек: руководитель поискового отряда, заведующая музеем, представитель военкомата и фотокорреспондент из местной газеты. Ехали целый час по хорошей дороге, а потом полчаса по проселочным дорогам.

Микроавтобус остановился под большим развесистым дубом, рядом с которым стоял обелиск с красной свежевыкрашенной звездой. У основания прикреплена чугунная плита с фамилиями павших.

Первым к обелиску подошел Родион Иванович, под руку его поддерживал правнук Родька, а сзади шли все остальные. Без труда ветеран прочел фамилии и, запрокинув голову, долго стоял молча. Всем казалось, что он глядит в небо, а он таким образом держал слезы, чтобы они не проливались Справившись с эмоциями, отчетливо сказал:

– Я знаю, кто похоронен вместо меня, но надо проверить. Когда меня ранило, я отдал все документы и письмо для родных старшине. Фамилия его Мезинцев, а имя – Никанор. Он тоже сибиряк, с Алтая. Сделайте запрос, вернулся он с войны или нет. Его могли похоронить под моей фамилией из-за документов. Тогда шибко разбираться некогда было. И еще, я помню, что он называл село Солтон. Раз вы поисковики, вот вам и карты в руки.

Старик погладил обелиск и сказал:

– Скоро встретимся, братцы!

Резко повернулся и пошел к машине.

Домой ехали все больше молча. Родька в поезде познакомился с девочкой и много с ней общался, а Родион Иванович ушел в себя. На вокзале в Новокузнецке их встретили родные. Родька был рад, что папа и мама приехали из поселка за ними на машине. А дед без эмоций сел в машину и молча доехал до дома. Только входя в дом, промолвил:

– Хочу в баню!

Внучка затопила баню и взялась готовить праздничный ужин, чтобы дед и сын понимали, как их любят и ждут дома.

Родька убежал к друзьям поделиться впечатлениями последних дней. Родион Иванович лежал на кровати, закинув руку за голову, и о че-то напряжено думал. Из этого состояния его вывела хозяйка, сообщив, что готова баня. Он встал, открыл шкаф, взял белье и полотенце и пошел в баню. Когда пришел из бани, сказал:

– Меня не беспокоить.

Внучка удивлено глянула на него и спросила:

– А как же ужин?

На что он ответил:

– Меня не беспокоить.

Женщина пожала плечами и сказала:

– Ладно.

Родион Иванович зашел в комнату, плотно прикрыв дверь, поменял простынь и наволочку и лег.

Утром хозяйка сказала мужу:

– Пойди позови деда завтракать.

Он пошел и через минуту крикнул:

– Таня, иди-ка сюда!

Она пошла. Войдя в комнату, она поняла, что дед ее не дышит. Он лежал ровно, руки на животе, на лице абсолютный покой и уверенность, что он все сделал в этой жизни. Таня прислонилась к мужу, и ее плечи задрожали. Иван положил ей руку на голову и утешал:

– Не плачь, Танюша! У нас остался сын, это его продолжение. Вот ведь какой был человечище. Не будем пока говорить Родьке, пусть идет в школу, скоро ЕГЭ, надо ему готовиться. Нам теперь тоже много забот. Я вызову врача и милицию, а ты обзванивай родственников. Да, надо не забыть сообщить в военкомат и в совет ветеранов. Его там уважали.

Родька, ничего не подозревая, убежал в школу. Ну а родители начали подготовку к похоронам. Все в доме ожило: задвигались туда-сюда какие-то люди, подъезжали и отъезжали машины, получив распоряжения.

В обед с шумом влетел в дом Родька. Его в школе спросил учитель:

– Что у вас дед умер?

Родька ответил:

– Да нет, живой.

Учитель продолжил:

– А… дак ты еще не знаешь. Умер, умер. Ты иди домой.

Родька сорвался в места и побежал домой. Только повернув в свою улицу, понял, что учитель сказал правду. Во дворе было много народу, и около входной двери стояла нарядная крышка гроба. Он остановился, сделал несколько глубоких вздохов и, глядя в небо, сказал себе:

– Держись, Родион, держись!

Так говорил его прадед, когда ему было трудно.

ЦВЕТЫ ДЛЯ МАМЫ: Рассказ

Проснулся я рано от привычных уже звуков, которые доносились снизу, где жила наша большая, тёплая и умная корова Марта. Первые струи молока, ударяя в дно пустого подойника, извлекали приятную и вкусную музыку. Я спал на сеновале и просыпался именно от этих звуков. Когда они становились глуше, а затем слышно было только цырканье струй да тяжёлые вздохи коровы, я снова засыпал.

В это утро заснуть снова было нельзя, потому что у мамы день рождения. Как неохота было вылазить из-под стеганого одеяла, но сегодня я должен быть мужественным. Скинув одеяло, быстро оделся и спустился по лестнице. Мама уже подоила корову и вышла из денника.

– Ой! Ты что так рано встал?

– Хочу проводить корову, – ответил я, поёжившись от утренней свежести.

– Ну, проводи, – обрадовалась мама, – А то я опаздываю на работу.

Я пошёл выгонять нашу кормилицу. Па улице было слышно только мычание коров да приглушённый разговор соседок, а саму картинку скрывал туман. Моя Марта шла лениво, а я шарил глазами по дороге в поисках прута или палки, чтобы поторопить её. Мне надо было вернуться и застать маму дома. Так хотелось сказать ей хотя бы несколько слов! Мол, поздравляю тебя и желаю счастья!

Но нам с Мартой повезло: ей – что не досталось палкой по бокам, а мне – что вовремя вернусь. Соседка тётя Мотя выгоняла свою комолую и, увидев меня, спросила:

– Ой, Мишанька! А ты чего так рано встал?

Я объяснил, что встал помочь, потому что у мамы день рождения. Соседка скользнула по мне ласковым взглядом и скомандовала:

– Ну, беги, поздравь её, а то уйдет на работу, и ты будешь маяться весь день. Да зайди к нам во двор, нарви цветов, а коров я сама провожу.

Я обрадовался и помчался домой вприпрыжку, уже было не до цветов. Забежал во двор, увидел быстро удаляющуюся фигуру и понял, что опаздываю. Я отчаянно, что было сил, закричал:

– Мама, мам!

И кинулся бежать за ней.

Она остановилась и сделала несколько шагов мне навстречу.

Я подбежал, а она спросила с тревогой:

– Ты что, сынок?

Проглотив ком, который душил меня, я ответил почти скороговоркой:

– Корову погнала тётя Мотя. А что нам дома надо сделать – прибраться и помыть пол, да?

– Приберитесь, да не деритесь, – кивнула мама. Это она имела в виду меня с братом, а я кое-как выдавил:

– Мама, поздравляю тебя с днём рождения!

– Ой, а я ведь и забыла совсем, – улыбнулась мама, – Ну, спасибо! – нагнулась и поцеловала меня в щёку.

– Давай, беги, ляг поспи ещё, а то холодно.

Я побежал домой. На душе было легко и радостно. Мы сегодня всё переделаем и не будем драться.

До школы оставалось с неделю. Мы с братом ежедневно прибирались дома и дрались по сорок раз на дню, закаляя в себе мужество. Но каждый день в банке на столе стоял свежий букет цветов.

Это были цветы дня мамы.

МАМА, ПРОСТИ!: Рассказ

Фамилия у Сашки Заречнев. Откуда эта фамилия, Сашка не знал, да он ещё и не задумывался над этим по молодости лет. Он жил легко своей мальчишеской жизнью, и для него было важнее: сходят ли они с другом Мишкой на Синкину гриву покататься на лыжах?

Почему грива названа Синкиной, тут все просто. Половину гривы занимала усадьба Синкиных, а на оставшейся половине люди разработали карьер, где брали для домашних нужд песок. В этом карьере летом ребятишки загорали, а купались в речке Исток, которая протекала с одной стороны этой возвышенности, а с другой – гриву полукольцом охватывал ручей, который впадал в Исток.

Зимой ребятня делала лыжню, и летала со свистом с вершины вдоль ручья. Ломали палки и лыжи, а иногда и ноги.

Эта зима была особенно суровая. Не должны сибиряки забывать, где они живут. Иной год зима стоит сиротская, так и полушубки не проветривают, пусть моль отъедается. А эта зима настоящая – сибирская!

У Сашки ушанка собачья, шубенки новые, полушубок отцов, перешитый, катанки из гарцевой шерсти. Идет Сашка в школу, не торопится, а другие пацаны, что одеты «пожиже», обгоняют и бегом в тепло школы. Забегут, да похлопывают себя по тем местам, куда мороз забрался. Сашка в тамбуре валенки обметет и ввалится в дверь, как Кухтерин – сын купеческий.

Сызмальства он овладел мужской солидностью. Что внешний вид, что поступки, все отвешено на точных весах. В кармане носовой платок, на руке часы «Победа». Сашка в класс войдет, со всеми поздоровается, разденется чинно, вещи на вешалку, достанет расческу, причешет чуб, глянет на часы. Ещё есть время выйти в коридор потолкаться.

Он ищет кого-то глазами и кричит: «Филя, ты наклейку принес?» Они с Филей коллекционируют наклейки со спичечных коробков. У Фили две наклейки с первым космонавтом, а у Саньки две с первым человеком, вышедшим в открытый космос.

Филя не меняется, требует за «Гагарина» ещё в дополнение наклейку с изображением Казанского вокзала. У Саньки душа болит: «Ох, и жадный же этот Филя, ну чистый ростовщик. Побить его, что ли?» – думал Сашка, а сам принес и «Леонова», и «Казанский вокзал». Обмен состоялся и прозвенел звонок.

Такой вот он Сашка. Если уж что делает, то наверняка.

Зима хоть и была ещё в силе, но кряхтя, уступала. Днем, после обеда яркое солнце подъедало бровки дорог. Сосульки, как карандаши, свисали с крыш. Коровы в денниках жевали жвачку и перемукивались с соседскими. Древние старики слезали с печи и шли на улицу подышать, отмечая, что ещё одну зиму перемогли.

Двери школы не стоят на пятах. Школьники повалили домой, пересмеиваясь, назначая друг другу встречи на какие-нибудь совместные дела. Сашка тоже крикнул своему другу Мишке: «Поедем на Синкину гриву, покатаемся, заходи ко мне!» Взглянул на часы и добавил: «Часа через два!» Мишке все равно идти мимо, зайдет, куда денется.

Мишка рыжий, крепко сбитый, впереди вихор – не причешешь, не пригладишь. Ноздри раздувает, если что не по его. Забияка первый. Но со своими не дерется, умеет дружить. Они с Сашкой разные, как вода и пламя, но что-то их тянет друг к другу.

У Мишки отец плотник знатный, бывший фронтовик, на одну ногу припадает, но крепкий мужик, ядреный. На кулак с ним мужики не выдерживали. У него руки железные и нутром терпелив. Если пьяный шел по улице, люди старались с ним не встречаться и из ограды уходили - либо в дом, либо за дом, а то привяжется.

Но Мишка отца любит и гордится, когда взрослые говорят, что у его отца «золотые руки». Отец все больше на работе, а если дома – без дела не сидит. Он не пойдет полоть грядки, да и тяпку в руки не берет, его инструмент – топор да рубанок. Зимой сети вяжет или валенки подшивает, вот и Сашке подшил – любо-дорого!

Сашка немного завидовал Мишке, что у него такой отец. У него тоже есть отец, только с ними не живет. Он живет в городе и приезжает раз в год. А прошлым летом мать отправила Сашку на несколько дней к отцу, где отец и подарил Сашке часы «Победа». Потом его чуть не съела новая жена, но Сашка этого не слышал и часами очень гордился.

Отец от них не уходил со скандалом. Поехал учиться на повара-кондитера, а там, в основном, женщины, он и свихнулся, как сказала о нем мать. Сашка у матери один – и надежда, и опора.

Мать работает дояркой. Её посылали на ВДНХ. Вернулась в красивой шали и с медалью Сашке приятно, что часто в газете печатают материн портрет, но он жалеет её, шибко тяжелая у неё работа. Ей не досталось полного женского счастья, но как зеницу ока берегла то, что есть и считала, что сын, дом и хороший заработок – это немало. Для двоих у них было приличное хозяйство: нетель, поросенок, несколько кур, да красавец петух – подкрепляли основательность их жизни. Кошку и собаку к хозяйству не отнесешь, это как бы обязательная принадлежность в любом сельском доме.

Сашка любит всех своих питомцев. Прибежит со школы, всех накормит, напоит, похлопает, почешет. С котом Сашка спит, а собаку Дика повсюду таскает за собой, а тот и рад, всё лучше, чем сидеть на цепи. Когда хозяин мчится с горы, Дик преследует его с громким лаем, если упадет, то лижет лицо. Сашка шутя отмахивается, садится, берет лохматого друга за шею и прижимает к себе. Дик замирает от удовольствия, а когда хозяин отпустит его, он нарезает круги с визгом восторга. Друг Мишка широко улыбается, ему приятна эта сцена, он пытается погладить собаку, но куда там – третий лишний.

Да! Сашка и Мишка покатались в этот день и ещё не раз. Но пришла весна, и цепкие лучи плавили снег на склоне их гривы. Темные пятна все увеличивались. Пьянящие запахи весны насыщали воздух. На реке уже пошла наледь, и рыбаки ждали, когда у берегов появится открытая вода, чтобы поблеснить щук.

Днем в улицах громкий разговор, мычание соскучившихся по лету коров, да лай неугомонных собак оживляли картину сельского быта. Особенно громко орали вороны, дрались и бранились меж собой, и из-за этого гвалта не слышно было журчания весенних ручейков, терялась музыка весны. Обострялись все чувства в ожидании чего-нибудь особенного, но редкие события «взрывали» этот устоявшийся мир.

Вскоре река вздулась мертвецки-синим льдом, в проталинах крутились воронки, и бурунами поднималась холодная, свинцового оттенка, вода. Все таило в себе опасность.

Мужики на берегу смолили лодки. Холодный влажный ветер рвал на куски пламя костра, на котором разогревали смолу. Кто-то стучал киянкой, вгоняя жгуты льняной пакли в стыки обшивки лодки. Два подвыпивших соседа сгреблись побороться. Сразу нашлись советчики, стало шумно. Борцы потоптались, потоптались по кругу, да и упали набок разом. «Ничья», – объявил дед Платон. Он знал толк в борьбе. Раньше его никто не мог положить на лопатки, верткий был, как черт. Дед приходил на берег пообщаться с мужиками, ему уже за восемьдесят, а сидеть на печи не хочет и гонит от себя старость.

Ребятня каждый день на Истоке, ждут ледохода. Друзья тоже здесь. Мишка тычет в лед шестом и говорит:

– Санька, а ты на льдинах катался? Я вот плавал. Здорово! Хотя можно накупаться.

Сашка жмет плечами:

– Да я  и раз плавал, так мать взбучки дала. Говорит: «Утонешь, домой не приходи!»

Оба рассмеялись.

Лед тронулся накануне выходного дня. На другой день уровень воды в реке сильно поднялся, а лед все шел и шел. Мальчишки на Истоке прыгали на крепкую, проплывающую у берега льдину, плыли, отталкиваясь колом о дно, и, удачно подчалившись к берегу, спрыгивали на землю. В этом была бравада и желание поиграть с судьбой.

Сашка и Мишка потихоньку берегом дошли до устья Истока. Там речка пошире и впадает в рукав Оби. Чем ближе к большой реке, тем мощнее становился гуд. Этот тяжелый звук вызывал тревогу у людей и животных. Стихия показывала свою могучую силу и предостерегала, что она может быть опасной. Устье Истока гораздо шире самой речки, и лед, теснившийся в берегах узкого русла, здесь нашел свободу и легко плыл туда, где его ждал настоящий натиск.

Мальчишки остановились возле всплывшего мостка. Мишка шагнул на мосток. Тот, немного затонув, нашел свою опору. Он добрел до края мостка и стоял с шестиком в руке. Прямо на него плыла большая льдина. Он обернулся к Сашке:

– Давай запрыгнем, проплывем вдоль берега, а где надо причалим.

Сашка на этот раз изменил себе, азарт взял верх, и он побрел по мостку. Льдина показалась им солидной. Сашка подбрел ближе, и они, накинув шестик, потянули её на себя, и им это удалось.

Первым на льдину запрыгнул Мишка. Она немного колыхнулась, но почти нисколько не ушла в воду. Мишка с восторгом крикнул:

– Здорово!

Сашка тоже вскочил на природный плот. Но от двоих льдина стала задирать нос, и Мишка, чтобы сохранить равновесие, продвинулся вперед, но тут его ждал сюрприз. Льдина ещё там, где её осенью прихватил  Дед Мороз, а потом всю зиму наращивал ей тело, истончилась, не вся, а только часть её. Вот туда и шагнул Мишка. Негромкий хруст. Мишка опрокинулся на спину и стал бешено молотить руками по воде и кускам льда. Сашка продвинулся ближе к нему и протянул ему свой шестик, но Мишка отмахнулся:

– Утонем оба.

Он упер свой шест в дно и оттолкнулся в сторону берега, потом ещё раз и встал ногами на дно. Вода была ему по грудь. Только теперь он ощутил её цепкий холод. Несколько шагов, и он на берегу.

Вода стекала с него ручьем. Он скинул сапоги и вылил воду, а сам уже кричал другу:

– Причаливай к берегу, пойдем домой!

Сашка пустил кол в воду поперек хода, но льдина так наехала, что пришлось его отпустить. Он попытался поймать его сзади льдины, но кол вынырнул далеко. Мишка понял ситуацию и, быстро намотнув выжатые портянки, бросился по берегу догонять друга. Забежав напротив, Мишка швырнул свой шестик, но тот, ударившись торцом о льдину, отскочил назад: и с берега его не достанешь, и Мишке далеко.

Тем временем льдина стала отдаляться. Мишка сокрушался: «Эх, была бы веревка, кинул бы и притянул друга!» На берегу, как назло, не оказалось ни одного взрослого человека. Сашка крикнул ему:

– Беги в улицу, позови кого-нибудь из взрослых!

Мишка убежал, а Сашка стал лихорадочно обдумывать, что можно сделать, но никакой полезной мысли не возникало. Только течение неумолимо несло его к Оби, где почти сплошным  пестрым ковром шел лед. Его уже отнесло от берега метров на пятнадцать, и он думал: «Что если скинуть куртку и сапоги, доплыву до берега или нет?» Он бы, наверняка, доплыл, не хватало духу броситься в ледяную воду, и Мишка где-то пропал.

А тот тем временем метался по улице Источной, на которой народ, как сквозь землю провалился. Лишь в конце улицы показалась одинокая покачивающаяся фигура, но это был всегда пьяный Илешин Иван, которого звали «капитан Источной флотилии». Звали его так для потехи, у него никогда не было лодки, но тельняшка имелась. Она была настолько старая, что казалось, будто её хозяина расстреляли крупной шрапнелью. С этого капитана толку не добьешься.

Улицу Источную перегораживал ручей, который впадал в устье Истока, и Мишка подбежал к последнему дому у ручья, где жил молодой здоровый мужик Николай Уваров. Тот оказался дома и трезвый, и сразу же вник в ситуацию. Николай нашел веревку, и они бегом, обогнув мысок, выбежали на берег, куда как раз вынесло Сашку на льдине. Николай набрал веревку кольцами в правую руку, а левой держал другой конец. Первый бросок получился  неточным, веревка легла перед льдиной и пошла в воду. Николай быстро выбрал её и метнул второй раз. Узел просвистел у Сашки над головой, но веревка легла дугой за кормой льдины. Ковбой из Николая не получался. Он нервничал, бросил ещё пару раз, и все. Льдина была уже недосягаема. Течением, которое напирало из ручья, Сашку относило к середине реки. Его можно было снять только с лодки, но как назло, ни мужиков, ни лодок поблизости не оказалось. Все лодки на время ледохода вытащили на берег в безопасные места.

И вот уже Сашкину льдину подхватило мощное течение Оби. Он стоял, обреченно опустив руки, и смотрел на удаляющийся берег. То ли от холода, то ли от предчувствия гибели его стало потряхивать. Озноб нельзя было остановить, у него даже постукивали зубы. Надежда, что его льдину будет оттеснять к левому берегу и кто-нибудь на лодке снимет его, не оправдалась.

Когда его вынесло, между льдинами оказался прогал. Течением его затянуло в центр протоки, а дальше лед сомкнулся. Сашка ощутил жуткий страх. Кто он? Мусор, который несет вместе с шугой, скорее, песчинка – маленькая и беззащитная. Он беспомощно опустился на льдину, вспомнил о матери. Бедная мама, она ведь этого не переживет. Сашка глотал слезы, которые покатились из глаз нескончаемым потоком: «Мамочка, мама, прости, что я не оправдал твоих надежд. Как же ты теперь будешь одна?» Он плакал навзрыд. Спазм горечи сжимал его горло, и он не видел ничего вокруг потому, что в сознании стоял образ матери, которую он любил больше всего на свете и ничего теперь для неё не мог сделать. Сашка плакал долго, от слез у него стала болеть голова.

Вытирая глаза и нос, он огляделся вокруг, понял, что уже порядочно проплыл. Посмотрел на берег, там уже толпился народ, и стояла милицейская машина с мигалкой на крыше. Люди махали и что-то кричали, но шум ледохода подавлял любые звуки. Сашка подумал: «Наверное, и Мишка там». Лучше бы шел домой, ведь мокрый, можно простудиться. А вообще-то, как он пойдет, что дома скажет? Отец у него такой, что убьет. Вдруг размышления оборвались потому, что его льдина дала крен. Сашка обернулся и увидел, что сзади напирает более мощная. Он, не мешкая, сделал два шага назад и с разбега перепрыгнул на неё. Почувствовав себя более надежно, подумал: «Пока живой, надо бороться». Потом вдруг как-то бессознательно сдернул шапку с головы и перекрестился, обратившись робко по-детски: «Боженька, помоги, ведь если я утону, моя мама не переживет, заболеет и умрет. А у нас скоро Майка отелится, кто её будет доить?» Слезы опять брызнули из глаз, но Сашка не дал им волю.

На берегу люди выдвигали разные идеи. Подъехала легковая машина – районное начальство. К ним подошли милиционеры, посовещались и решили просить у сахарного завода катер. В прошлом году завод купил водометный катер-буксир, для своих нужд. Он мощный, и винты у него не срежет льдом, потому что они вмонтированы в корпус. Милиционер посмотрел в бинокль и вслух задумчиво сказал:

– Крестится. Да, все мы неверующие, а прижмет, начинаем креститься.

Сашка замерз, продрог, но с надеждой вглядывался в суетящихся людей. В том месте, где он сейчас проплывал, было сужение между берегом и островом, и потребовался бы ледокол, чтобы раздвинуть сплошной панцирь льдин, а дальше начиналась матера, то есть, река раздвигалась на большую ширину, там судоходное место. Время для него остановилось. Он только думал: что там впереди? А впереди, километрах в десяти, уже образовался затор. Лед набивало вниз до дна, а другие льдины, что полегче – выпирало наверх. Получилась искусственная плотина, из-за чего вода стала быстро прибывать.

Уже вечерело. Надвигались сумерки. Сашка шевелился, чтобы не замерзнуть. Его вынесло на матеру. Вдруг, он услышал гул мощного двигателя. Он закрутил головой: «Может, это вертолет прислали за ним?» Он увидел, что вдоль берега движется катер. Затеплилась надежда.

В рубке рядом с капитаном стоял милиционер и показывал в сторону Сашки. Катер заплыл  выше по течению и, резко повернув, стал пробивать себе дорогу к цели. Он бил вперед, подавал назад и снова вперед. Подойти к Сашкиной льдине вплотную было никак нельзя – другие льдины отталкивали её, да и оставалась опасность, что она треснет. Метров за десять матрос с носа катера бросил Сашке веревку – точно на его льдину и крикнул: «Завяжи веревку на поясе и ложись на живот!» Сашка быстро привязал веревку, лег на живот. На помощь матросу поспешил милиционер, и они вдвоем потянули. Сашка скользил по льду, он выставил руки вперед и отбивал мелкую шугу. Когда его поставили на палубу, на нем не было сапог, зато сам был живой и целый. Иван Иванович нагнулся и спросил:

– Ну, что передрейфил? Не я твой отец, выпорол бы тебя, как следует. Беги в рубку.

Сашку и Мишку привезли в милицию, оформили протокол и на милицейской машине отвезли домой. Сашке повезло, мать в это время была на вечерней дойке. Он быстро разделся и залез на русскую печь. Холод, усталость и тягость пережитого отняли у него все силы, и он, засыпая, шептал: «Мама, прости».