ПЕЧНИК МИШКА И СБЕРЕГАТЕЛЬНАЯ КНИЖКА

На сберегательную книжку Мишка был запрограммирован с детства. Когда ему было лет пять-шесть, по соседству жила семья вологодских, и у них было три дочери-невесты. И как только Мишка попадался им на глаза, они пели песню:

– Мишка, Мишка,

Где твоя сберкнижка,

Полная червонцев и рублей?

Эта шуточная песенка так навязла в мозгах, что, будучи уже взрослым, понимал её, как задачу. Деньги складывал на сберкнижку и всегда носил её с собой.

Во время великого дефолта он успел, снял все деньги и потратил их с толком. Временно у него не было сберкнижки, и он чувствовал себя, как голый на площади. Когда рубль снова окреп, Мишка вновь обзавёлся сберкнижкой и чувствовал себя в этой жизни более надёжно.

Работал Мишка печником. Ходил по частным домам, ремонтировал или клал новые печи. Однажды он нанялся соорудить печь в новом доме у хозяина, которого звали Филимон. Филя маленький, но работящий человек. На Мишкин вопрос, куда он завернул такой дом, Филимон ответил:

– Я жил всю жизнь в «собачьей конуре», дак хоть под старость поживу в хоромах.

Этот аргумент поднял его в глазах Мишки.

Договорились о цене и приступили к работе. Когда Мишка переодевался, плохо подумал о хозяине и положил сберкнижку в задний карман рабочих брюк – так оно будет надёжнее.

Первый день Мишка сложил обогреватель и вышел на чердак. На другой день клали трубу. На чердаке беспорядок. Доски, брусья, кирпич – всё вперемешку. Филя суетился, наводил порядок. Он уже сложил всё, когда ему попалась рейка с гвоздём на конце, причём, гвоздь торчал вперёд. Покрутил рейку в руках, да и бросил её наверх штабеля.

Труба подавалась быстро. Когда дошли до нижнего яруса ригелей, на них бросили доску. Мишка залез наверх. Филя подал кирпич и ведро с раствором. Вдруг ригель подозрительно хрустнул. Мишка инстинктивно схватился рукой за верхний ригель, и в это время снизу всё затрещало и рухнуло на потолок. Мишка повис под крышей, как летучая мышь. Филя бросился на выручку. Ему ничего не пришло на ум, как только схватить рейку и попытаться подпереть печника под зад, чтобы у того руки не оборвались, а рейка-то попалась та – с гвоздём.

После первого укола Мишка стал сучить ногами, как Наполеон на троне. После второго – разразился трёхэтажным матом. Он уже готов был упасть, как созревший фрукт, но вспомнил, что вечером он должен сходить к женщине, но если упасть, можно повредить какую-нибудь деталь, и тогда поход не состоится. Мишка держался из последних сил, а Филимон решил сменить диспозицию – зайти с тылу. Но, запнувшись об одну балку, упал, ударившись о другую. Он что-то мявкнул и затих.

Мишка понял, что помощи теперь бояться не стоит, стал перебираться на руках. Добрался до обрешётки, по ней на соседний ригель, встал на него ногами и облегчённо вздохнул. Он присел на ригель передохнуть, но сел одной половинкой – вторая болела. После передышки спустился на потолок. В это время зашевелился Филя, привстал, опираясь на одну руку, другой попытался накрыть шишку на голове и удивился её размером возгласом: «Ого!»

Мишка ухватил Филю за плечи, приподнял и посадил на балку, затем стал обследовать своё пострадавшее место. То, что шкура теперь не годилась на барабан, это он понял сразу, но достав из кармана сберкнижку, обнаружил на ней три пробоины. Мишка обозвал Филимона идиотом, но тот не согласился, сказав:

– Я пострадал больше.

Бросив работу, Мишка, прихрамывая, пошёл менять сберкнижку, а Филя – примочками лечить шишку.

Михаил Кривошеин

КАК ИВАН ХОТЕЛ ЖЕНИТЬСЯ

Ванька рос здоровым и крупным ребенком. Ел бабушкины каши, по утрам пил парное молоко и рос, как тесто на опаре. Отец его смеялся: «Он растет на горе нам не по дням, а по часам!». Лет с десяти Ванька поднимал тяжести. С ровесниками играл и поталкивал их. Кого пихнет, тот лежит, а потом бежит домой жаловаться. Поругают Ваньку, а он свое. Понимал, что обладает силушкой могутной. Сверстников далеко перерос, а вот умишком отставал. С первого класса учился туго и сидел в каждом классе по два года. И прозвали его Иван Балда. Окончив четыре класса вместо восьми, поступил учиться в строительное училище и научился только таскать кирпичи. После училища работал на стройке, куда пошлют. Прораб в шутку называл его своим заместителем. Еще не достигнув совершеннолетия, он пил и курил как заправский мужик. Не боялся никого, кроме девок. Бежал от них, как черт от ладана. А которая ему нравилась, та вызывала у него панику.

Улица, на которой он жил, была длинная и грязная. Из всех благ цивилизации было радио, которое день и ночь вещало, каких мы достигли высот.

Однажды Ванька ходил в клуб на лекцию о достижениях народного хозяйства. Он задал вопрос лектору, сколько стоит один спутник. Лектор, не чувствуя подвоха, ответил:

– Не знаю, но миллионом явно не обошлось.

А Ванька продолжил вопрос:

– А сколько будет стоить засыпать лужи на нашей партизанской улице и провести свет?

На что лектор ответил:

– Это не нашего ума дело, партия знает, куда вперед направлять деньги.

После лекции шел этот лектор, огибал лужи и думал: «Пожалуй, спутник запустить будет дешевле, чем засыпать лужи во всех наших грязных деревнях. Но главное, как это будет звучать: «Засыпали сорок луж в деревне Боровлянск и  двадцать пять в Чернявке»! Ну какие это достижения? Вот полет в космос, вот это да!»

А пока никто ничего не делал. Дальше по улице жила тетя Нюра-косая. Глаз у нее был один стеклянный. А почему косая, а потому что если она смотрела своим глазом на собеседника, то другой (стеклянный) глядел в небо. Причину этого дефекта она объясняла так:

– Глаз мне вставляли в шестьдесят первом году, когда Гагарин полетел в космос, и поставили так, чтобы я следила за полетами космонавтов и докладывала в Кремль. Им-то там некогда на небо смотреть. Они заняты тем, что вручают друг дружке ордена и любуются ими.

На самом деле, когда ей вставили протез, она приехала домой. На радостях собрались подружки, чтобы обмыть событие, и в ходе гулянкиНюрка стукнулась лбом об косяк, и глаз повернулся, а назад – никак.

Вот у этой Нюрки жили две квартирантки, и одна шибко приглянулась Ване. Поглядывал он на нее, вздыхал, а поделать ничего не мог. Когда очередной раз девки проходили мимо, а Ванька смотрел на них, как Бобик из-за забора, это заметил его дядя по матери – дядя Володя. Он и посоветовал:

– Ты соберись, приди к ним и скажи: «Жениться хочу!» и все, а то выглядываешь, как шпион из кустов.

Ванька думал-думал и надумал. На ноябрьские праздники дома гуляли. Балде тоже налили пару кружек браги. Вот у него и взыграла кровь. Надел он белую рубаху, шевиотовый костюм, новую фуфайку. Сапоги начистил до блеска, накрутил белые фланелевые портянки и обулся, шапку набекрень, и пошел к Нюре-косой. Уже седьмое ноября, а мороза все нет, и грязь непролазная. Выискивая фонариком места потверже, жених добрел до цели. Из окон Нюриной избенки едва пробивался свет. Иван, преодолев робость, постучался в дверь. Хозяйка не открывала долго. Ему пришлось садануть сапогом. Нюра откликнулась:

– Кто там?

Ваня ответил:

– Это я, тетя Нюра, Иван Балда!

Она спросила:

–Чо надо?

– Открой, тетя Нюра, я жениться хочу!

Хозяйка примолкла, а потом вдруг резко открылась старая дверь. Жених пригнулся и шагнул внутрь. В сенях света не было, и ручку избяной двери пришлось искать с помощью фонарика. Зашел в кухню, а сзади с палкой, которой запирают дверь, оказалась хозяйка. Стукнув палкой об пол, как Дед Мороз посохом, она спросила:

–Дак зачем ты пришел?

Гость обернулся и, остерегаясь палки, пробормотал:

– Дык, это, я жениться хочу.

Он не знал, что квартирантки уехали на каникулы, и рыскал глазами по хате. Тетя Нюра, глядя одним глазом на Ваню, а другим на потолок, сказала:

– Разувайся и проходи, – сама держит палку наготове.

Иван стащил кое-как с себя сапоги, портянки засунул поглубже в голяшки и босичином прошлепал из кухни в комнату. Огляделся, а девок нет. Хозяйкина постель разобрана. Она снова громыхнула палкой и рявкнула:

–Ну раз пришел жениться, то раздевайся и ложись, – а сама смотрит на гостя с усмешкой.

Ваня топтался на месте и начал торопливо объяснять:

– Я это, ну хотел на квартирантке, у которой коса.

Тетя Нюра спросила:

– А чем я не гожа? Ты страшно умен, а я чертовски хороша. Вот будет пара, гусь и гагара!

Ванька продолжал упорствовать:

– Ты, тетя Нюра, старая, а мне дети нужны. Чтобы был наследник.

– Старая! – возмутилась хозяйка, – А что, меня варить? Я еще рожу, как выстрелю!

Сказала и нехорошо заулыбалась. И Ванька подумал: «Пора рвать когти», а тетя Нюра подумала: «Пора завязывать комедию». И только повернулась спиной, Ванька прыгнул из комнаты в кухню, при этом сбил с ног хозяйку, хватанул сапоги за голенища и рванул из дома.

Он бежал в темноте по грязной улице, поскальзывался, падал, вставал и снова бежал, будто его преследовала ведьма, которая одним глазом целилась ему в затылок, а вторым в американский спутник.

Дома его встретили вопросом:

– Ты откуда такой?

Он пробормотал:

– Да жениться хотел, но не получилось.

Под утро ударил морозец и следы, оставленные на дороге, разглядывали люди, которые шли на работу. Удивлялись и строили предположение, что по их улице ночью ходил снежный человек.

А человек был обыкновенный, он просто хотел жениться.

Михаил Кривошеин

КАК ТРОФИМ С ПЕЧИ УПАЛ

В выходной день рано утром к нам пришел сосед. Его ни с кем нельзя было перепутать. Когда он дышал, у него все свистело внутри. Во время войны он был сапером, наводил мосты, там и простыл. Сидит, свистит и завел разговор:

–Я вот что ночью подумал. Кое-как утра дождался. Сложи ты мне, Санька, печку русскую, маленькую. Мне Маруся будет шанежки печь, а я их уплетать.

–Да!.. - отец покачал головой, ну ты, Трофим, надумал. Это где я ее там поставлю, еще и русскую?.. А, вот трехоборотку сломаем, а вместо нее соорудим. Я завтра схожу в местное хозяйство, кирпича еще выпишу.

Дом наш пятистенок был поделен капитальной стеной на две половины. Большая половина наша, а за стеной тетя Маруся и дядя Трофим. Места там было мало. Вот отец и впал в сомнение.

–Ладно, ты иди, дай ребятишкам поспать, а я попозже приду, покумекаем.

Трофим ушел. Мать с утра сварила молочную лапшу. Отец позавтракал, взял складной метр и пошел к соседу.

– Мне же не спать на ней, а листика два хоть, чтоб сдобу спечь. Когда и хлебушка постряпаем, – доказывал Трофим.

Долго кумекали. Отец все рассчитал и дал добро. На неделе дядя Троша привез кирпича на лошадке, накопал три ванны глины, замочил и обильно посыпал ее солью.

В выходной день быстро сломали трехоборотку, почистили кирпичи да и начали класть русскую печь с подтопком. Выходило так, что и камелек есть, и русская с загнетком. Всю неделю отец вечерами клал. С работы придет, поест и к соседу. Хорошо, что сентябрь был теплый. Дядя Трофим все на завалинке посиживает, а тетя Маруся картошку копает да ругает благоверного, ласково называет его орясиной стоеросовой.

Если Трофим уходил куда и кому-то он был нужен, она отвечала:

–Это полыгало качалось вон там, в конце улицы где-нибудь байки травит, становина чертова, и как его ветром-то не свалит с такой высоты.

Трофим был под два метра ростом, а тетя Маруся – метра полтора. Ругалась она беззлобно, но очень артистично.

Через неделю печь была готова. Под, свод, чувал – все.как у настоящей печи, только маленькая и красивая, как игрушка.

Тетя Маруся снова бранится:

–Где ты, дубина стоеросовая, дрова березовые возьмешь? Талина-то из забоки не пойдет, жара от нее нет, дрова нужны березовые. Шанежек он захотел, а черта лысого не хошь? Орясина, ты лучше завалинку поправь, мыши всю прошли, хату зимой не натопишь.

Трофим улыбался, показывая все свои желтые лошадиные зубы. Ему было жалко ее, Марусю. Она мантулила за двоих, а что он мог поделать? Нагибаться ему нельзя – нагнется и зайдется свистящим кашлем. Посиживает Трофим и поглядывает в конец огорода, где уже зажелтели две старых березы.

Когда затерли и побелили печь, хозяин пошел в конец огорода. Отоптал вокруг берез сухую траву, погладил их по белому телу, покручинился и махнул рукой. Жалко было пилить. Каждую весну они с женой пили березовый сок.но дрова нужнее. Свалили березы, попилили на чурки, перетаскали их к дровянику и делу конец. Еще до снегов дрова были исколоты и сложены в поленницы. То сосед поможет, то племянник придет с колуном наполдня, а где сам Трофим клином да кувалдой.

Пришла зима, и потянулся дымок из трубы. Маруся еще в девках научилась всему у матери. Стряпня была не хуже, чем у соседок. Трофим даже поправился на сдобных булочках и варенце.

Все.что готовится в русской печи – это продукт иного вкуса. Хороша печь во всем. Особенно спать. С вечера спать жарко – поворачивайся головой на полати, а ногами к чувалу, кутру наоборот. Если совсем прохладно, задерни шторку, и там микроклимат. Если совсем хата выстыла, тогда делать нечего – слазь с печи и затопляй. Когда печь растопится как надо, полезно посидеть напротив – посмотреть на огонь. Вырываясь из печи и будто свиваясь в косу, он уходит в чувал. Это завораживает и лечит. Под носом всегда сухо. Вот ведь лекарь.

Начались февральские метели. Трофим постанывает – на спину жалуется. Жена пошла по соседям - поболтать. Хозяин поставил табурет к печи как был в исподнем, так и залез на нее, маленькую. Сложился аж втрое и затих. Лежит и щурится, как кот на солнышко. Полежал- полежал, да и смежил веки, а когда размалинился в тепле, решил суставы расправить и начал вытягиваться во весь рост.

В это время в сенцах почтальонка обметала валенки, чтобы занести телеграмму от их непутевой дочери. Тоня валенки обмела, постучалась в дверь и шасть на порог, на боку сумка на ремне. Трофим проснулся, приподнял голову и, сделав полуразворот, хотел взглянуть, кого там черт принес, но под локтем опоры не хватило, и он грохнулся всеми двумя метрами на пол. Тоня закрыла глаза, а когда открыла, хозяин уже поднимался. Он выпрямился, но с него свалились кальсоны. Они были на подвязках, которые лопнули – хорошо, что рубаха была длинная. Тоне не понравились его сухие коленки. Она крутнулась на пороге и в сени, а ремень зацепился за крючок, которым запирают избяную дверь на ночь. Почтальонка дернула сумку и вскрикнула:

– Трофим, пусти!

В это время тут как тут Маруся, и сразу с допросом:

– Что, Тоня?

А та не нашла, что ответить, и сказала:

– Трофим пристает! – и как рванет сумку, ремень оборвался, и вся почта вывалилась на пол, а тетя Маруся устремила взгляд на мужа. Тот в это время подхватил кальсоны. Жена, почуяв неверность, хвать в руки палку, которой запирают наружную дверь, и в атаку. А Трофиму обороняться нечем, руки заняты, ну и сбрякало ему по голове. Пришлось ему пустить одну руку на оборону. Перехватил он палку и задохнулся, но скомандовал жене:

– Закрой дверь!

Дверь она закрыла снаружи и давай помогать собирать почту, а сама спрашивает:

– Тонь, а как он приставал? Он ко мне уж лет десять не пристает.

– Да я не знаю, может, он и не приставал, но кальсоны сбросил.

Тетя Маруся заскочила в хату и к мужу с допросом:

– Ты приставал или нет? Говори, пустая голова!

А тот шишку растирает и, оскалив в усмешке зубы, разводит руками:

– И как я упал – не пойму. Печка маловата – это факт. Ну-ка дай мне другие кальсоны – у этих завязки оторвались.

Жена швырнула в мужа брюками:

– Одевайся, Тоне надо зайти!

Трофим оделся, постанывая. Зашла почтальонка.неся перед собой сумку, поставила ее на стол. Вернулась к двери и, взявшись за крючок, рассмеялась:

– Дак вон кто приставал, а я подумала – вы, Трофим Антонович. Это я ваших кальсон испугалась.

Нашли дратву и крючок, пришили ремень к сумке, перебрали всю почту, и Тоня ушла, оставив телеграмму.

Через несколько дней при встрече отец спросил Трофима:

– Говорят, ты с печи упал.

Тот усмехнулся лишь и сказал:

– Маловата печь оказалась.

Отец ответил:

– Ты же говорил: «Мне на ней не спать, лишь бы шанежки спечь». Хорошо, что ничего не сломал. Давай, я тебе полати прилажу. Иногда погреешься и не упадешь.

Январь 2018

КТО КРАЙНИЙ?

Возле памятника Ленину стоит молодой человек с цветами. Понятно, что у него свидание. Он ждет девушку и волнуется. К нему подходит бабушка с двумя тяжелыми сумками и спрашивает:

– Вы крайний?

Молодой человек аж вздрогнул и спрятал цветы за спину.

– Я? Почему я крайний? – и, показав на памятник, спросил у бабушки:

– Может быть, он крайний?

Бабушка уточнила:

– Я у памятника не спрашиваю, я спрашиваю у вас.

Молодой человек беспомощно пошарил глазами по площади и спросил:

– А вам для чего?

Бабушка приободрилась и сказала:

– Хочу постоять в очереди.

– Идите в магазин и стойте, сколько влезет, сколько времени не жалко.

– Во! Вот в чем и проблема. Была в магазинах, набрала всего, и все без очереди. Я аж не могу – мы же всю жизнь в очередях отстояли – за мылом, за селедкой, да за всем. Я познакомилась благодаря очереди и вышла замуж, а могла бы в девках засидеться. Я сейчас вам расскажу, – бабушка поставила сумки на скамейку и приблизилась к парню.

Он беспомощно обмяк и заговорил быстро:

– Шли бы вы домой. У меня сейчас девушка придет, а тут вы. Что она подумает? Скажет, что я пришел на свидание с бабушкой, а хуже того, что у меня свидание с вами, – он смотрел на нее умоляюще.

Но бабушка, и глазом не моргнув, начала повествование:

– Это было после войны…

Парень попробовал уточнить:

– С Наполеоном или с Мамаем?

– Не остри, – одернула бабушка молодого человека. После войны ни одеть, ни обуть, а тут в магазин калоши завезли. Мы с подругой Людкой заняли очередь и ждем, а меж собой не определились. И вот наша очередь. Людка шасть вперед, а я за ней, а на мне возьми калоши да и закончись. Людка вечером нарядилась, калоши блестят, и на свидание, а я от обиды не пошла. А накануне в очереди за хлебом мы познакомились с двумя парнями, Степаном и Иваном. Вот она-то и выбрала себе того, что покрасивей, а мне что осталось. Ей Степан, а мне Иван. Калоши-то я себе позже купила. Вышли мы замуж. Я прожила с Иваном пятьдесят лет душа в душу, а Степан как кобель Людке изменял. Нет уж ни Степана, ни ее, ни Ивана, и очереди закончились. Во как жизнь поменялась!.. Ладно, пойду уж. Буду внуков обзванивать. Шутить. Сегодня первое апреля. Не помню я ни Мамая, ни Наполеона. Мне всего восемьдесят семь. А очереди те до конца дней не забуду.

Бабушка подхватила сумки и сказала:

– Ну ладно, милок, оставайся, жди свою зазнобу, а мне пора. Про очередь-то я пошутила, мне передышка нужна была.

И она отправилась восвояси. А к парню подошла девушка, и они, взявшись за руки, пошли в другую сторону.

Крайним остался Ленин.

МОСТИК: Рассказ

В сельском поселении Малое Бухалово прошли выборы депутатов сельсовета. Выборы были самые демократичные. И кого туда только не навыбирали. Старого коммуниста Ивана Фирсовича. Не отказал народ и Сене-горлопану, а также, следуя моде, выбрали спортсменку-гимнастку Аню. Больших успехов в спорте она не достигла, но фигуру имела привлекательную.

Еще до выборов в клубе состоялся сход, и на нем Иван Фирсович, выступая, сказал:

– Есть все предпосылки нашему селу Малое Бухалово стать Большим Бухалово.

Слово вставила тетка Степанида:

– Да-да, есть! Если мы, бабы, еще загуляем, тогда точно станем Большим Бухалово, и тогда будет совсем конец этой деревне.

– У нас село, а не деревня, – возразил Фирсович.

– Но-ка, докажи! – воскликнула тетка Степанида, – чтобы называться селом, нужно, как минимум, иметь церковь, а у нас только куча магазинов, мало-мальский клуб да ферма, от которой поперек  улицы течет желтый, вонючий ручей.

Да! Да! – закричал народ.

Заканчивая, тетка Степанида предложила построить через ручей мостик.

– Мостик! Мостик! – подхватили избиратели.

Клуб гудел несколько часов, и самым важным наказом стал этот злосчастный мостик.

В выходной день прошли выборы. Комиссия ходила с урнами по домам и уговаривала людей проголосовать, а те говорили, что все равно не будет никаких перемен. Многие запирали ворота и спускали собак. Но всякими правдами и неправдами комиссия насобирала нужный процент и всю ночь гуляла в сельсовете. Обмывали демократию.

На первой сессии было не до мостика, делили портфели. Председателем и главою одновременно стал Иван Фирсович, который унаследовал от Брежнева черные мохнатые брови, чем немало гордился. Еще при любимом генсеке он закончил ВПШ, став хитроумным бюрократом.

Сене-горлопану досталась торговля, пусть ходит по магазинам, ищет просрочку.

Спорт и молодежную политику поручили гимнастке Ане.

Места поделили, а народу, который проголосовал, не досталось ничего. Это как всегда. Жизнь пошла на устой.

Подошла вторая сессия. Здесь уже надо решать конкретные задачи. Это факт, а факт, как говорится, не реклама.

В казне ноль, а ноль на какое число не умножай – ноль и будет. Народ нулевой результат не устраивает. Иван Фирсович приготовился к круговой обороне.

На сессию пришло несколько человек из жителей – самые неугомонные. Опять орут:

– Мостик! Мостик!

«Чтоб вы провалились», – подумал Иван Фирсович, встал и поднял руку, как Юлий Цезарь. Когда народ притих, он объявил, что к следующей сессии мостик будет.

К следующей сессии подготовились основательно. Сдали всех коров на мясо, поэтому ручей прекратил свое существование. Но наказ-то никто не отменял.

Началась третья сессия.

Инициативная группа заняла места на галерке и скандировала:

– Мостик! Мостик! Мостик!

Иван Фирсович взмахнул бровями и поднял руку как римский император. Народ затих. Председатель еще раз взмахнул бровями, лукаво улыбнулся и объявил:

– Насчет мостика вам доложит председатель комиссии по делам молодежи. Аня, давай!

Аня вышла медленно и стала между трибуной и столом, вдруг вскинула руки и раз – на мостик. Зал ахнул, и все повскакивали, чтобы увидеть оголенный пупок гимнастки.

Иван Фирсович, посмеиваясь, объявил:

– Будем считать, что мостик исполнен, кто за это, прошу проголосовать!

Аня грациозно встала с мостика и подняла руку первой.

Депутаты последовали ее примеру, а потом все дружно зааплодировали.

Председатель объявил второй вопрос:

– Кто за то, чтобы Малое Бухалово переименовать в Большое Бухалово, прошу проголосовать!

Голосование было единогласным.

– Как корабль назовешь, так он и поплывет, – подытожил Иван Фирсович, а затем поблагодарил Аню за мостик и добавил:

– Я думаю, ты дойдешь до Государственной Думы, там ведь тоже мостики нужны! И тогда наше Бухалово прославится на всю страну!

ЮБИЛЕЙ НА НОСУ: Рассказ

В стране очередной кризис. Народ начинает хандрить. Чтобы не впасть в депрессию, нужны развлечения или увлечения. Редактор местной газеты считал, что он в ответе за умы и настроение народа. Он собрал своих сотрудников на совещание и озадачил:

– Давайте предложения, чем будем развлекать народ. Эти решения местного Совета и всякие графики надоели. Читатель скучает. Боюсь, что перестанут выписывать газету, а мы живем от тиража и рекламы. Так что несите мне свои соображения.

Поперли такие предложения, что в пору рвать на себе волосы. Но благо, что рвать было уже нечего, и ему пришлось выбирать из того, что принесли. Его заинтересовало предложение журналистки Светланкиной. Она предлагала провести конкурс самого большого носа в нашем городе. Победителя назвать Шнобелевским лауреатом и наградить подпиской на полугодие. Редактора развеселило это предложение, он забыл о финансовых трудностях газеты и понял, что они на верном пути. Уже на другой день собрал вновь совещание и зачитал приказ:

«Объявить по городу конкурс на самый большой нос. Председатель – Мухин, члены жюри Светланкина и фотокорреспондент Ильичев».

В субботнем номере о конкурсе напечатали на первой полосе. У кого-то из читателей это вызвало усмешку, но многие кинулись к зеркалу. Члены жюри и не предполагали, что у них будет столько работы. Шли со всякими носами – у кого картошкой, у кого гармошкой, и наследники Буратино наведывались, но явных лидеров не было. Но вот за три дня до конца приема заявок пришли лица кавказской национальности. Раньше они жили в Араратской долине и созерцали Арарат, а теперь строили санаторий и созерцали гору Топаз. Пришли поучаствовать. Председатель жюри, взглянув на них, не стал доставать мерный инструмент, а записал всех троих. Они были как трое из ларца одинаковых с лица. После того как претенденты ушли, жюри посовещалось. Они решили объявить всех троих лауреатами и поместить фотографии в профиль и анфас в ближайшем номере. Благо, что Ильичев их уже нащелкал.

Редактор размышлял: «Отличная акция. Начинается подписка на следующий год, да и семидесятилетний юбилей газеты на носу. Стоп! – поймал он себя на мысли, –выражение «на носу» так кстати, тем более, на трех».

В это мгновение кто-то постучал в дверь.

– Да-да, – ответил редактор.

Дверь отворилась, и показался нос, затем его обладатель. Редактор обалдел и стал звать заместителя. Тот прибежал, и, пряча улыбку в усы, спросил у претендента:

– Вы русский?

– Да, – ответил посетитель, и Мухин гордо констатировал:

– Наша взяла! – и такая его обуяла гордость за нашу нацию, как будто мы первыми слетали на Марс.

Нос замеряли всей редакцией. Кто достал из стола линейку, кто транспортир, но редактор предложил производить замер штангельциркулем.

Через неделю состоялось торжественное подведение итогов. Наградили пятерых.  Одного представителя коренного населения (надо сказать, что нос его был с хорошую картошку). Трех кавказцев с Араратской долины. А дяде Грише из депо дали диплом Шнобелевского лауреата, цветы и подписку на весь год.

И юбилей все же оказался на носу.

 Михаил Кривошеин