ЭПИДЕМИЯ: Рассказ

Каждое время имеет свои особенности, по которым одно отличается от другого. Эпоха Брежнева запомнилась людям маразмом генсека и пристрастием его к наградам и поцелуям. Но в эту эпоху было немало и положительных дел. Одно из таких – продовольственная программа. Для решения этой программы в селах все мужское население обучалось специальности комбайнера. За время обучения на основной работе сохранялась заработная плата. Платили стипендию и даже выдавали спецодежду. Три месяца, а это почти всю зиму, здоровые мужики били баклуши. Они, конечно же, сидели за партами, ходили на практические занятия, но это было не натужно, а потому нередко все сопровождалось анекдотами и потехами друг над другом. Ну тут уж кто во что горазд.

Василий Михайлович имел специальность механика, а удостоверения комбайнера не было. В группе его все звали Михалычем. Относились к нему все с уважением – и однокурсники, и педагоги.

Когда Михалыч начинал что-нибудь рассказывать, все его слушали с удовольствием, потому как это у него природный дар. Завершались перемены обычно раскатистым хохотом. Не смеялся лишь один Сеня Кучерявый. Он, конечно же, не был кучерявым, а был, напротив, лысым, и от уха до уха пролегал кант, но это был не волос, а легкий пушок. Семен его не сбривал, считая, что у него это нимб, и что он ближе всех к Богу. Он был нелюдим и потому участия в разговорах не принимал. Байки Михалыча его раздражали, а он думал: какую бы пакость тому сделать, чтобы принизить его популярность. Однажды он принес баночку вазелина и намазал им ручку указки. Начался урок, и педагог взял указку в руку. Испачкал руку и спросил:

- Кто сегодня дежурный?

Поднялся Василий Михайлович, и, конечно, ему было неудобно. Он вышел, взял указку и протер ее своим носовым платком. На следующий урок история повторилась, и главное, что никто замечен не был. Пришлось Михалычу держать указку при себе. Но он был еще больше удивлен, когда на следующий урок обнаружил вазелин на сидении своей парты. Хорошо, что не вляпался, а то бы брюкам пришла хана. Весь день и вечер Михалыч размышлял, какая зараза могла это сделать? И пришел к выводу, что это дело рук Кучерявого. На следующий день он положил в карман химический карандаш. На уроке незаметно настрогал его и посыпал этот порошок Сене по его нимбу. Когда преподаватель спросил:

- Кто готов сегодня отвечать? – Михалыч выкрикнул:

- Сегодня хочет заработать пятерку Семен, я видел, как он усердно готовился! – Тот обернулся и что-то пробурчал, но преподаватель обратился к нему:

- Ну что, попробуешь?

Семен запыхтел и вышел к доске. Была у него одна особенность: он сильно потел, видимо, волновался. Когда он потел, начинал вытирать пот ладонью. Расчет Михалыча был точен. Кучерявый и в этот раз вспотел и начал тереть себя по лысине и лицу, и на глазах удивлённых одноклассников начал синеть. Преподаватель снял очки, протер их и снова надвинул на нос. «Черт возьми, - подумал он, - Что-то ненормально с человеком. Он попросил дежурного сбегать в учительскую и вызвать «Скорую», а сам подошел ближе, положил руку Семену на плечо и спросил:

- Вам плохо? – Семен отрицательно махнул головой.

Его еще не успели посадить за парту, как приехала «Скорая». Фельдшер и медсестра влетели в класс как группа захвата. Кучерявый и моргнуть не успел, как ему вставили градусник и уложили на спину. Старшая расспрашивала больного, что он ел, чем болел в детстве, а тот разволновался еще сильнее, потел и растирал краску еще активнее. У него частично посинели уши, очаги посинения появились уже и на шее. Фельдшерица рванула к телефону и давай рассказывать главврачу, что она обнаружила эпидемию рожи или даже чумы. Главный дал ей задание, чтобы больного изолировали от других людей и сами к нему руками не прикасались. Он решил выехать сам и по дороге в гараж прихватил пьяненького хирурга. Тот, хоть и частично был навеселе, но в больнице имел заслуженный авторитет. Хирург тоже вызвался съездить, посмотреть на больного. По дороге Борис Григорьевич рассуждал: «Если диагноз Никитичны подтвердится, это ж дойдет до Москвы. Район закроют на карантин. Эпидемия – это серьезно, хотя как можно верить заполошной женщине? Надо проверить».

Доехали быстро. Техничка, тетя Катя, проводила приехавших в учительскую, куда изолировали «чумного». Никитична рапортовала как Рокосовский на параде, а потом закружилась вокруг больного как ведьма на метле. Борис Григорьевич жестом остановил этот шабаш. Больной стоял и трясся в предчувствии чего-то худого. Главврач предложил ему сесть и начал задавать вопросы: что он ел сегодня утром, чем болел в детстве? А пьяненький хирург стоял в дверном проеме, привалившись к косяку, и вдруг спросил фельдшерицу:

- Чума, говоришь, или рожа, а вы эту рожу помыть не пробовали?

Нетвердой походкой он подошел к больному, поплевал ему на лысину, поводил пальцем по ней и заключил:

- Это химическая краска. А ну-ка, братец, иди к умывальнику.

В класс заглянула техничка. Хирург обратился к ней:

- Своди, тетя Катя, этого симулянта к умывальнику, да дай ему хозяйственного мыла.

Они ушли. Борис Григорьевич обратился к Никитичне:

- Ну и что за представление вы здесь устроили? – А пожилая фельдшерица стояла, как пионер, с которого только что сняли галстук.

Вернулся Сеня совсем здоровый, лишь кое где еще виднелись разводы краски, а в целом смотрелся бодрячком. Уехали врачи, ушел пациент, а в группе недоумевали и спрашивали друг друга:

- А че он вдруг начал синеть? – предположение высказал только Михалыч:

- Вы слыхали, что бывают иконы, которые миро точат? Так вот, Сеня у нас святой, это его нимб за миро точил, а он все размазал. Почему синим? Ну вы даете! Синий цвет – это же цвет неба. Бог ведь там, - и Михалыч многозначительно ткнул пальцем в небо. А медицина с Богом в контрах. Они сразу: «Чума! Карантин, и баста!»

Сеню Кучерявого в группе больше не видели, а Михалыч рассуждал: зачем такие разные люди пересекаются? А видимо, для урока.

В последствии из Михалыча вышел хороший учитель. Он преподавал в школе тракторы и комбайны. О, как!