КАК ИВАН ХОТЕЛ ЖЕНИТЬСЯ

Ванька рос здоровым и крупным ребенком. Ел бабушкины каши, по утрам пил парное молоко и рос, как тесто на опаре. Отец его смеялся: «Он растет на горе нам не по дням, а по часам!». Лет с десяти Ванька поднимал тяжести. С ровесниками играл и поталкивал их. Кого пихнет, тот лежит, а потом бежит домой жаловаться. Поругают Ваньку, а он свое. Понимал, что обладает силушкой могутной. Сверстников далеко перерос, а вот умишком отставал. С первого класса учился туго и сидел в каждом классе по два года. И прозвали его Иван Балда. Окончив четыре класса вместо восьми, поступил учиться в строительное училище и научился только таскать кирпичи. После училища работал на стройке, куда пошлют. Прораб в шутку называл его своим заместителем. Еще не достигнув совершеннолетия, он пил и курил как заправский мужик. Не боялся никого, кроме девок. Бежал от них, как черт от ладана. А которая ему нравилась, та вызывала у него панику.

Улица, на которой он жил, была длинная и грязная. Из всех благ цивилизации было радио, которое день и ночь вещало, каких мы достигли высот.

Однажды Ванька ходил в клуб на лекцию о достижениях народного хозяйства. Он задал вопрос лектору, сколько стоит один спутник. Лектор, не чувствуя подвоха, ответил:

– Не знаю, но миллионом явно не обошлось.

А Ванька продолжил вопрос:

– А сколько будет стоить засыпать лужи на нашей партизанской улице и провести свет?

На что лектор ответил:

– Это не нашего ума дело, партия знает, куда вперед направлять деньги.

После лекции шел этот лектор, огибал лужи и думал: «Пожалуй, спутник запустить будет дешевле, чем засыпать лужи во всех наших грязных деревнях. Но главное, как это будет звучать: «Засыпали сорок луж в деревне Боровлянск и  двадцать пять в Чернявке»! Ну какие это достижения? Вот полет в космос, вот это да!»

А пока никто ничего не делал. Дальше по улице жила тетя Нюра-косая. Глаз у нее был один стеклянный. А почему косая, а потому что если она смотрела своим глазом на собеседника, то другой (стеклянный) глядел в небо. Причину этого дефекта она объясняла так:

– Глаз мне вставляли в шестьдесят первом году, когда Гагарин полетел в космос, и поставили так, чтобы я следила за полетами космонавтов и докладывала в Кремль. Им-то там некогда на небо смотреть. Они заняты тем, что вручают друг дружке ордена и любуются ими.

На самом деле, когда ей вставили протез, она приехала домой. На радостях собрались подружки, чтобы обмыть событие, и в ходе гулянкиНюрка стукнулась лбом об косяк, и глаз повернулся, а назад – никак.

Вот у этой Нюрки жили две квартирантки, и одна шибко приглянулась Ване. Поглядывал он на нее, вздыхал, а поделать ничего не мог. Когда очередной раз девки проходили мимо, а Ванька смотрел на них, как Бобик из-за забора, это заметил его дядя по матери – дядя Володя. Он и посоветовал:

– Ты соберись, приди к ним и скажи: «Жениться хочу!» и все, а то выглядываешь, как шпион из кустов.

Ванька думал-думал и надумал. На ноябрьские праздники дома гуляли. Балде тоже налили пару кружек браги. Вот у него и взыграла кровь. Надел он белую рубаху, шевиотовый костюм, новую фуфайку. Сапоги начистил до блеска, накрутил белые фланелевые портянки и обулся, шапку набекрень, и пошел к Нюре-косой. Уже седьмое ноября, а мороза все нет, и грязь непролазная. Выискивая фонариком места потверже, жених добрел до цели. Из окон Нюриной избенки едва пробивался свет. Иван, преодолев робость, постучался в дверь. Хозяйка не открывала долго. Ему пришлось садануть сапогом. Нюра откликнулась:

– Кто там?

Ваня ответил:

– Это я, тетя Нюра, Иван Балда!

Она спросила:

–Чо надо?

– Открой, тетя Нюра, я жениться хочу!

Хозяйка примолкла, а потом вдруг резко открылась старая дверь. Жених пригнулся и шагнул внутрь. В сенях света не было, и ручку избяной двери пришлось искать с помощью фонарика. Зашел в кухню, а сзади с палкой, которой запирают дверь, оказалась хозяйка. Стукнув палкой об пол, как Дед Мороз посохом, она спросила:

–Дак зачем ты пришел?

Гость обернулся и, остерегаясь палки, пробормотал:

– Дык, это, я жениться хочу.

Он не знал, что квартирантки уехали на каникулы, и рыскал глазами по хате. Тетя Нюра, глядя одним глазом на Ваню, а другим на потолок, сказала:

– Разувайся и проходи, – сама держит палку наготове.

Иван стащил кое-как с себя сапоги, портянки засунул поглубже в голяшки и босичином прошлепал из кухни в комнату. Огляделся, а девок нет. Хозяйкина постель разобрана. Она снова громыхнула палкой и рявкнула:

–Ну раз пришел жениться, то раздевайся и ложись, – а сама смотрит на гостя с усмешкой.

Ваня топтался на месте и начал торопливо объяснять:

– Я это, ну хотел на квартирантке, у которой коса.

Тетя Нюра спросила:

– А чем я не гожа? Ты страшно умен, а я чертовски хороша. Вот будет пара, гусь и гагара!

Ванька продолжал упорствовать:

– Ты, тетя Нюра, старая, а мне дети нужны. Чтобы был наследник.

– Старая! – возмутилась хозяйка, – А что, меня варить? Я еще рожу, как выстрелю!

Сказала и нехорошо заулыбалась. И Ванька подумал: «Пора рвать когти», а тетя Нюра подумала: «Пора завязывать комедию». И только повернулась спиной, Ванька прыгнул из комнаты в кухню, при этом сбил с ног хозяйку, хватанул сапоги за голенища и рванул из дома.

Он бежал в темноте по грязной улице, поскальзывался, падал, вставал и снова бежал, будто его преследовала ведьма, которая одним глазом целилась ему в затылок, а вторым в американский спутник.

Дома его встретили вопросом:

– Ты откуда такой?

Он пробормотал:

– Да жениться хотел, но не получилось.

Под утро ударил морозец и следы, оставленные на дороге, разглядывали люди, которые шли на работу. Удивлялись и строили предположение, что по их улице ночью ходил снежный человек.

А человек был обыкновенный, он просто хотел жениться.

Михаил Кривошеин

КАК ТРОФИМ С ПЕЧИ УПАЛ

В выходной день рано утром к нам пришел сосед. Его ни с кем нельзя было перепутать. Когда он дышал, у него все свистело внутри. Во время войны он был сапером, наводил мосты, там и простыл. Сидит, свистит и завел разговор:

–Я вот что ночью подумал. Кое-как утра дождался. Сложи ты мне, Санька, печку русскую, маленькую. Мне Маруся будет шанежки печь, а я их уплетать.

–Да!.. - отец покачал головой, ну ты, Трофим, надумал. Это где я ее там поставлю, еще и русскую?.. А, вот трехоборотку сломаем, а вместо нее соорудим. Я завтра схожу в местное хозяйство, кирпича еще выпишу.

Дом наш пятистенок был поделен капитальной стеной на две половины. Большая половина наша, а за стеной тетя Маруся и дядя Трофим. Места там было мало. Вот отец и впал в сомнение.

–Ладно, ты иди, дай ребятишкам поспать, а я попозже приду, покумекаем.

Трофим ушел. Мать с утра сварила молочную лапшу. Отец позавтракал, взял складной метр и пошел к соседу.

– Мне же не спать на ней, а листика два хоть, чтоб сдобу спечь. Когда и хлебушка постряпаем, – доказывал Трофим.

Долго кумекали. Отец все рассчитал и дал добро. На неделе дядя Троша привез кирпича на лошадке, накопал три ванны глины, замочил и обильно посыпал ее солью.

В выходной день быстро сломали трехоборотку, почистили кирпичи да и начали класть русскую печь с подтопком. Выходило так, что и камелек есть, и русская с загнетком. Всю неделю отец вечерами клал. С работы придет, поест и к соседу. Хорошо, что сентябрь был теплый. Дядя Трофим все на завалинке посиживает, а тетя Маруся картошку копает да ругает благоверного, ласково называет его орясиной стоеросовой.

Если Трофим уходил куда и кому-то он был нужен, она отвечала:

–Это полыгало качалось вон там, в конце улицы где-нибудь байки травит, становина чертова, и как его ветром-то не свалит с такой высоты.

Трофим был под два метра ростом, а тетя Маруся – метра полтора. Ругалась она беззлобно, но очень артистично.

Через неделю печь была готова. Под, свод, чувал – все.как у настоящей печи, только маленькая и красивая, как игрушка.

Тетя Маруся снова бранится:

–Где ты, дубина стоеросовая, дрова березовые возьмешь? Талина-то из забоки не пойдет, жара от нее нет, дрова нужны березовые. Шанежек он захотел, а черта лысого не хошь? Орясина, ты лучше завалинку поправь, мыши всю прошли, хату зимой не натопишь.

Трофим улыбался, показывая все свои желтые лошадиные зубы. Ему было жалко ее, Марусю. Она мантулила за двоих, а что он мог поделать? Нагибаться ему нельзя – нагнется и зайдется свистящим кашлем. Посиживает Трофим и поглядывает в конец огорода, где уже зажелтели две старых березы.

Когда затерли и побелили печь, хозяин пошел в конец огорода. Отоптал вокруг берез сухую траву, погладил их по белому телу, покручинился и махнул рукой. Жалко было пилить. Каждую весну они с женой пили березовый сок.но дрова нужнее. Свалили березы, попилили на чурки, перетаскали их к дровянику и делу конец. Еще до снегов дрова были исколоты и сложены в поленницы. То сосед поможет, то племянник придет с колуном наполдня, а где сам Трофим клином да кувалдой.

Пришла зима, и потянулся дымок из трубы. Маруся еще в девках научилась всему у матери. Стряпня была не хуже, чем у соседок. Трофим даже поправился на сдобных булочках и варенце.

Все.что готовится в русской печи – это продукт иного вкуса. Хороша печь во всем. Особенно спать. С вечера спать жарко – поворачивайся головой на полати, а ногами к чувалу, кутру наоборот. Если совсем прохладно, задерни шторку, и там микроклимат. Если совсем хата выстыла, тогда делать нечего – слазь с печи и затопляй. Когда печь растопится как надо, полезно посидеть напротив – посмотреть на огонь. Вырываясь из печи и будто свиваясь в косу, он уходит в чувал. Это завораживает и лечит. Под носом всегда сухо. Вот ведь лекарь.

Начались февральские метели. Трофим постанывает – на спину жалуется. Жена пошла по соседям - поболтать. Хозяин поставил табурет к печи как был в исподнем, так и залез на нее, маленькую. Сложился аж втрое и затих. Лежит и щурится, как кот на солнышко. Полежал- полежал, да и смежил веки, а когда размалинился в тепле, решил суставы расправить и начал вытягиваться во весь рост.

В это время в сенцах почтальонка обметала валенки, чтобы занести телеграмму от их непутевой дочери. Тоня валенки обмела, постучалась в дверь и шасть на порог, на боку сумка на ремне. Трофим проснулся, приподнял голову и, сделав полуразворот, хотел взглянуть, кого там черт принес, но под локтем опоры не хватило, и он грохнулся всеми двумя метрами на пол. Тоня закрыла глаза, а когда открыла, хозяин уже поднимался. Он выпрямился, но с него свалились кальсоны. Они были на подвязках, которые лопнули – хорошо, что рубаха была длинная. Тоне не понравились его сухие коленки. Она крутнулась на пороге и в сени, а ремень зацепился за крючок, которым запирают избяную дверь на ночь. Почтальонка дернула сумку и вскрикнула:

– Трофим, пусти!

В это время тут как тут Маруся, и сразу с допросом:

– Что, Тоня?

А та не нашла, что ответить, и сказала:

– Трофим пристает! – и как рванет сумку, ремень оборвался, и вся почта вывалилась на пол, а тетя Маруся устремила взгляд на мужа. Тот в это время подхватил кальсоны. Жена, почуяв неверность, хвать в руки палку, которой запирают наружную дверь, и в атаку. А Трофиму обороняться нечем, руки заняты, ну и сбрякало ему по голове. Пришлось ему пустить одну руку на оборону. Перехватил он палку и задохнулся, но скомандовал жене:

– Закрой дверь!

Дверь она закрыла снаружи и давай помогать собирать почту, а сама спрашивает:

– Тонь, а как он приставал? Он ко мне уж лет десять не пристает.

– Да я не знаю, может, он и не приставал, но кальсоны сбросил.

Тетя Маруся заскочила в хату и к мужу с допросом:

– Ты приставал или нет? Говори, пустая голова!

А тот шишку растирает и, оскалив в усмешке зубы, разводит руками:

– И как я упал – не пойму. Печка маловата – это факт. Ну-ка дай мне другие кальсоны – у этих завязки оторвались.

Жена швырнула в мужа брюками:

– Одевайся, Тоне надо зайти!

Трофим оделся, постанывая. Зашла почтальонка.неся перед собой сумку, поставила ее на стол. Вернулась к двери и, взявшись за крючок, рассмеялась:

– Дак вон кто приставал, а я подумала – вы, Трофим Антонович. Это я ваших кальсон испугалась.

Нашли дратву и крючок, пришили ремень к сумке, перебрали всю почту, и Тоня ушла, оставив телеграмму.

Через несколько дней при встрече отец спросил Трофима:

– Говорят, ты с печи упал.

Тот усмехнулся лишь и сказал:

– Маловата печь оказалась.

Отец ответил:

– Ты же говорил: «Мне на ней не спать, лишь бы шанежки спечь». Хорошо, что ничего не сломал. Давай, я тебе полати прилажу. Иногда погреешься и не упадешь.

Январь 2018

О ЛЮБВИ, КОТОРОЙ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ

Между бескрайних полей и холмов, устремляя свои воды к холодному океану, жила красавица Обь.

Она гордилась тем, что в ее глубинах жило бесчисленное множество рыб. Ее чистыми водами пользовались всякие животные и звери. Несчитанные птицы находили приют и корм, и разные народы населяли ее берега.

Красивая и гордая жила она многие тысячелетия, не зная усталости и старости, лишь ветер иногда морщил ее поверхность да мороз сковывал льдами. Но была у нее единственная любовь – это Солнце.

Весной она освобождалась от ледяного плена и повторяла:

– Здравствуй, Солнышко, здравствуй, любовь моя! Ты опять пришло ко мне на выручку. Спасибо тебе, милый друг, – вздохнет весенним половодьем и войдет в свои берега.

Однажды в тихую погоду в реку смотрелся Месяц, любуясь своим отражением. Он вдруг сказал:

– Давно я любуюсь тобой, твоей широтой, твоим голубым нарядом и думаю, что я тебя люблю. Я никогда не устаю любоваться тобою.

Вздрогнула Обь от таких слов, присмотрелась к Месяцу и говорит:

– Я знаю, что я прекрасна. Но всегда думала, что ты любуешься собой, видя свое отражение. Ты тоже красив, но я боюсь, чтобы твои вострые рожки не поранили меня, когда мы будем сближаться. Ты, наверно, горячий, потому что светишься. И как бы не остыл, прикасаясь ко мне. Еще я боюсь закипеть от любви, и тогда погибнет все живое во мне и вокруг меня.

Месяц долго уговаривал красавицу Обь, предлагая свою дружбу. Красавица сдалась:

– Ладно, давай дружить, может быть,из этого что-нибудь получится.

Этот разговор подслушал ветер. Он собрал все силы и налетел на реку. Долго он бушевал, потому что был очень ревнив. Когда Ветер устал и обессиливший прилег отдохнуть, снова появился Месяц. Обь удивленно спросила:

– Почему ты перевернулся? – и тот ответил:

– От того, что вытворял этот проказник Ветер, можно перевернуться.

Отдохнувший Ветер снова испортил погоду, затянув землю облаками, чтобы обмылся народившийся Месяц.

Долго он буянил. Когда он уставший устроился на отдых, тучи рассеялись, и на небе показалась Луна.

– Ты кто? – спросила удивленная Обь.

– Я Луна, а что?

– А где же мой друг Месяц?

– Месяц? – Луна рассмеялась, – Месяца нет, есть лишь я, Луна, а Месяцем называют тот или иной мой бок.

– Но как же так? Я почти влюбилась, он говорил мне такие красивые слова!

И Обь рассердилась. Она убеждала себя, что ей хватит любви от тех, кто ею пользуется, и она будет любить их, ласкать волнами и отдавать им саму себя.

Она стала взирать на месяц равнодушно и жить спокойно, как и раньше. А месяц, когда появлялся, любовался собой, отражаясь в ее голубых чистых водах.

ТЕПЛЫЙ ЦВЕТ ХОЛОДНОГО АПЕЛЬСИНА

Завтра выпускной, завтра решающий день его жизни. Но Димка имел ввиду не аттестат. У него на первом, на заглавном месте было то, чего он сам боялся, что ввергало его в грёзы и бессилие, лишало сна  и покоя. Это – девушка Оля. Девочка с косичками с первого по десятый класс, и девушка – красивая и уверенная, остроумная и весёлая, нежная и трогательная. Он не замечал в ней ни одной отрицательной черты, ни одного изъяна. Любил её всю, с головы до пят. Однажды она обронила носовой платок, он поднял его и мгновенно положил себе в карман, а когда шёл домой, то нюхал его. Ему даже не пришло в голову, что она вытирала этим платком нос, он только ощущал аромат её духов и молодого тела.

Началось это в День Святого Валентина. Они устроили вечер. Играли в фанты. Она вытянула бумажку, в которой указывалось поцеловать человека напротив, а напротив – он. Поцелуй получился в щёку, но от этого прикосновения ему обожгло душу. Что-то сработало внутри –и всё. Она не покидала его мыслей ни днем, ни ночью. Он делал ей всякие знаки внимания, и она вдруг задерживала на нём взгляд дольше обычного. Понятно, что она догадывалась, но ответных действий пока никаких не было.

Весна будоражила молодую кровь. По улицам устремлялись ручейки, слизывая накопившуюся за зиму грязь. Остальное доделывали дворники.

Веснушками расцветали ребячьи носы. На окраинах города уже слышался галдеж прилетевших птиц. Город стал значительно чище, потому что за время революционных перемен почти все производства остановились. Десятки труб торчали памятниками былой советской мощи, не изрыгая угар и сажу. Город стал, будто спальный район. Утром воздух был по-деревенски чист, только за день накапливались выхлопные газы от вездесущих машин, которых становилось всё больше и больше.

ДЕРЖИСЬ, РОДИОН, ДЕРЖИСЬ!

В Сибирь из Брянска пришло письмо:

«Здравствуйте, Родион Иванович!

Пишут Вам поисковики из отряда «Слава героям» из школы №36. Мы с радостью узнали, что Вы живы, а Ваше имя отлито на чугунной плите, которая стоит на братской могиле в селе Бобровое. Вы воевали в отряде истребителей танков, и теперь у нас задача узнать, а кто же похоронен вместо вас? Мы знаем, что был взвод из тридцати человек, а осталось в живых восемь, знаем всех по фамилиям.

Приглашаем Вас к нам в гости. Мы свозим Вас к обелиску, и может быть, Вы внесете ясность, и будет исправлена ошибка.

С уважением, школа №36. Музей.

Апрель 2015 года».

Родион Иванович едва дочитал письмо. Слезы застилали глаза. Дрожал весь организм.

В это время в комнату вошла внучка с кружкой воды. Она сразу поняла ситуацию:

– Дед, ты что, опять расстраиваешься? Тебе нельзя, побереги сердце. Тебя полечили, чтоб ты жил, а то в Москву на День Победы не съездишь. На вот, выпей водички и успокойся… Дай-ка я почитаю, что там пишут.

Внучка взяла письмо, прочитала и как-то вся подобралась. Подумала: «Ничего себе, сюрприз», а сама опять заиграла роль:

– Вот радость-то! Там тебе памятник сколько лет стоит, а ты жив-здоров. Не плакать надо, а радоваться. Я вот рада-радешенька. Бывает же такое! Счастливый ты, дед, и мы с тобой вместе. И что теперь делать? Поедешь, что ли? Тебе уже за девяносто. Выдержишь ли?

Родион Иванович вытер глаза, высморкался и ответил:

– Поеду, обязательно поеду. Надо поставить справедливую точку и честь отдать тому, кто заслужил. Я постараюсь.

Внучка вышла из комнаты с письмом и пошла к мужу держать совет.

Муж в гараже помогал сыну ставить мотик на ход. Она зашла. Сына не было, видно, уже укатил.

– Вань, на-ка, прочти. Что думаешь по этому поводу?

Муж взял письмо, долго читал, потом прочел конверт и сказал:

– Да-а… кандибобер. И что дед говорит?

– Говорит: «Поеду» и плачет. Боюсь, не доедет.

– Доедет, и все будет путем, – заверил муж. У тебя дед – герой. Давай-ка мы Родьку отправим сопровождающим с дедом, побывает в Брянске, парад посмотрит. Москва-то хороша теперь.

– Ой, Вань, я что-то боюсь. Отправим старого и малого, как бы чего не вышло.

– Все будет хорошо. Ты же знаешь нашего Родьку. Парень разумный, не зря в честь деда назвали. Ему эта поездка будет памятью на всю жизнь.

Родька лихо подрулил к воротам гаража. Взглянул на родителей и спросил:

– Что-то случилось?

Мать надернула улыбку и заверила:

– Нет-нет. А не хотел бы ты поехать с дедом в Москву и еще в Брянск? В качестве сопровождающего?

Сын сразу смекнул:

– А это надолго?

– Ну, где-то на неделю, – ответила мать.

– А как же школа, – спросил Родька.

Мать, не мешкая, ответила:

– Да тут все майски праздники. Что пропустишь – наверстаешь.

– Да я с удовольствием! Вот друганам скажу, враз облезут! – Родька развернул свой мотик и погнал к друзьям.

Сборы были серьезными.

Против такого сопровождающего запротестовали в военкомате. Но в области дали добро. Выезжали из областного центра с общим руководителем и даже врачом. Играла музыка. Много провожающих. Все очень торжественно. И, наконец, поезд тронулся.

Ехали весело, шумно. Родион Иванович ходил в соседнее купе играть в карты. Родька лежал на верхней полке и смотрел в окно. Много снимал на камеру. Особенно его поразил памятник СоловатуЮлаеву, башкирскому народному герою. Он сделал несколько удачных снимков.

Так незаметно доехали до Москвы. Столица встретила шумно. Из всех динамиков звучала музыка. Кругом флаги и транспаранты. Их встретили и разместили в гостинице. Все было учтено. Забота была исключительная. Родька даже смущался, а прадед принимал все с достоинством. Поездили по Москве с экскурсиями, поглядели.

На другой день уже парад.

Утром встали рано.

Ветеран вынул из чемодана парадный китель, надел его и спросил у правнука:

– Ну как?

Паренек смотрел, не отрываясь, и думал: « Какой же у меня прадед красивый и бравый, не хуже генерала. Не стыдно с ним погулять по Москве. Он умный и внимательный, никогда не скажет что-нибудь невпопад. Говорит, как профессор, выглядит, как генерал – есть на кого равняться».

Вниз спустились на лифте. В вестибюле толпился народ – ветераны и какие-то вездесущие молодые люди. Это оказались волонтеры. Ими явно кто-то управлял, а они организовывали ветеранов в группы, рассаживали в автобусы и отвозили к Красной площади. Там всех распределяли, кого куда. Родион Иванович устроился на трибуне, рядом Родька осматривает все внимательно.

По площади ровным порядком выстроились войска. Над площадью стоял гул. И вдруг все замолкло. Откуда-то появился Президент, его сопровождали несколько человек. Только они присели, зазвучали фанфары. Начался парад.

Парад длился недолго. Долго добирались до гостиницы.

От всех предложений, где их будут угощать, Родион Иванович отказался, а Родька молча сожалел и глотал слюнки. Да… Он с удовольствием бы посидел за хорошим столом, но не он тут рулит.

Когда зашли в гостиницу, старший Родион, едва сняв китель, рухнул на кровать. Надо было отдохнуть. Ночью у них поезд до Брянска.

До Брянска ехали не долго. Там в Европе города и поселки подряд, не то, что у нас в Сибири. Родька глядел в окно и все размышлял. Когда рассветало, уснул. Родион Иванович разбудил его на подходе к Брянску. Надо было сдать белье и собраться:

– Вставай, парень, пора умываться.

В Брянске их встретили школьники с цветами. С ними был учитель. Он и был руководитель поискового отряда «Слава героям». Привезли в свою штаб-квартиру. Это был школьный музей. Все здесь посвящено Великой Отечественной войне. На расставленных стульях сидели школьники и местные ветераны. Школьники прочитали литературную композицию. Хор ветеранов исполнил несколько патриотических песен. Затем одна женщина обратилась к Родиону Ивановичу. Поздравила его с Днем Победы и поблагодарила за то, что он приехал.

А Родион Иванович был все время каким-то отрешенным. Чувствовалось, что ему в тягость это мероприятие. Он мысленно был уже там, у памятника.

Наконец-то все закончилось и им подали микроавтобус. К памятнику поехало несколько человек: руководитель поискового отряда, заведующая музеем, представитель военкомата и фотокорреспондент из местной газеты. Ехали целый час по хорошей дороге, а потом полчаса по проселочным дорогам.

Микроавтобус остановился под большим развесистым дубом, рядом с которым стоял обелиск с красной свежевыкрашенной звездой. У основания прикреплена чугунная плита с фамилиями павших.

Первым к обелиску подошел Родион Иванович, под руку его поддерживал правнук Родька, а сзади шли все остальные. Без труда ветеран прочел фамилии и, запрокинув голову, долго стоял молча. Всем казалось, что он глядит в небо, а он таким образом держал слезы, чтобы они не проливались Справившись с эмоциями, отчетливо сказал:

– Я знаю, кто похоронен вместо меня, но надо проверить. Когда меня ранило, я отдал все документы и письмо для родных старшине. Фамилия его Мезинцев, а имя – Никанор. Он тоже сибиряк, с Алтая. Сделайте запрос, вернулся он с войны или нет. Его могли похоронить под моей фамилией из-за документов. Тогда шибко разбираться некогда было. И еще, я помню, что он называл село Солтон. Раз вы поисковики, вот вам и карты в руки.

Старик погладил обелиск и сказал:

– Скоро встретимся, братцы!

Резко повернулся и пошел к машине.

Домой ехали все больше молча. Родька в поезде познакомился с девочкой и много с ней общался, а Родион Иванович ушел в себя. На вокзале в Новокузнецке их встретили родные. Родька был рад, что папа и мама приехали из поселка за ними на машине. А дед без эмоций сел в машину и молча доехал до дома. Только входя в дом, промолвил:

– Хочу в баню!

Внучка затопила баню и взялась готовить праздничный ужин, чтобы дед и сын понимали, как их любят и ждут дома.

Родька убежал к друзьям поделиться впечатлениями последних дней. Родион Иванович лежал на кровати, закинув руку за голову, и о че-то напряжено думал. Из этого состояния его вывела хозяйка, сообщив, что готова баня. Он встал, открыл шкаф, взял белье и полотенце и пошел в баню. Когда пришел из бани, сказал:

– Меня не беспокоить.

Внучка удивлено глянула на него и спросила:

– А как же ужин?

На что он ответил:

– Меня не беспокоить.

Женщина пожала плечами и сказала:

– Ладно.

Родион Иванович зашел в комнату, плотно прикрыв дверь, поменял простынь и наволочку и лег.

Утром хозяйка сказала мужу:

– Пойди позови деда завтракать.

Он пошел и через минуту крикнул:

– Таня, иди-ка сюда!

Она пошла. Войдя в комнату, она поняла, что дед ее не дышит. Он лежал ровно, руки на животе, на лице абсолютный покой и уверенность, что он все сделал в этой жизни. Таня прислонилась к мужу, и ее плечи задрожали. Иван положил ей руку на голову и утешал:

– Не плачь, Танюша! У нас остался сын, это его продолжение. Вот ведь какой был человечище. Не будем пока говорить Родьке, пусть идет в школу, скоро ЕГЭ, надо ему готовиться. Нам теперь тоже много забот. Я вызову врача и милицию, а ты обзванивай родственников. Да, надо не забыть сообщить в военкомат и в совет ветеранов. Его там уважали.

Родька, ничего не подозревая, убежал в школу. Ну а родители начали подготовку к похоронам. Все в доме ожило: задвигались туда-сюда какие-то люди, подъезжали и отъезжали машины, получив распоряжения.

В обед с шумом влетел в дом Родька. Его в школе спросил учитель:

– Что у вас дед умер?

Родька ответил:

– Да нет, живой.

Учитель продолжил:

– А… дак ты еще не знаешь. Умер, умер. Ты иди домой.

Родька сорвался в места и побежал домой. Только повернув в свою улицу, понял, что учитель сказал правду. Во дворе было много народу, и около входной двери стояла нарядная крышка гроба. Он остановился, сделал несколько глубоких вздохов и, глядя в небо, сказал себе:

– Держись, Родион, держись!

Так говорил его прадед, когда ему было трудно.

КТО КРАЙНИЙ?

Возле памятника Ленину стоит молодой человек с цветами. Понятно, что у него свидание. Он ждет девушку и волнуется. К нему подходит бабушка с двумя тяжелыми сумками и спрашивает:

– Вы крайний?

Молодой человек аж вздрогнул и спрятал цветы за спину.

– Я? Почему я крайний? – и, показав на памятник, спросил у бабушки:

– Может быть, он крайний?

Бабушка уточнила:

– Я у памятника не спрашиваю, я спрашиваю у вас.

Молодой человек беспомощно пошарил глазами по площади и спросил:

– А вам для чего?

Бабушка приободрилась и сказала:

– Хочу постоять в очереди.

– Идите в магазин и стойте, сколько влезет, сколько времени не жалко.

– Во! Вот в чем и проблема. Была в магазинах, набрала всего, и все без очереди. Я аж не могу – мы же всю жизнь в очередях отстояли – за мылом, за селедкой, да за всем. Я познакомилась благодаря очереди и вышла замуж, а могла бы в девках засидеться. Я сейчас вам расскажу, – бабушка поставила сумки на скамейку и приблизилась к парню.

Он беспомощно обмяк и заговорил быстро:

– Шли бы вы домой. У меня сейчас девушка придет, а тут вы. Что она подумает? Скажет, что я пришел на свидание с бабушкой, а хуже того, что у меня свидание с вами, – он смотрел на нее умоляюще.

Но бабушка, и глазом не моргнув, начала повествование:

– Это было после войны…

Парень попробовал уточнить:

– С Наполеоном или с Мамаем?

– Не остри, – одернула бабушка молодого человека. После войны ни одеть, ни обуть, а тут в магазин калоши завезли. Мы с подругой Людкой заняли очередь и ждем, а меж собой не определились. И вот наша очередь. Людка шасть вперед, а я за ней, а на мне возьми калоши да и закончись. Людка вечером нарядилась, калоши блестят, и на свидание, а я от обиды не пошла. А накануне в очереди за хлебом мы познакомились с двумя парнями, Степаном и Иваном. Вот она-то и выбрала себе того, что покрасивей, а мне что осталось. Ей Степан, а мне Иван. Калоши-то я себе позже купила. Вышли мы замуж. Я прожила с Иваном пятьдесят лет душа в душу, а Степан как кобель Людке изменял. Нет уж ни Степана, ни ее, ни Ивана, и очереди закончились. Во как жизнь поменялась!.. Ладно, пойду уж. Буду внуков обзванивать. Шутить. Сегодня первое апреля. Не помню я ни Мамая, ни Наполеона. Мне всего восемьдесят семь. А очереди те до конца дней не забуду.

Бабушка подхватила сумки и сказала:

– Ну ладно, милок, оставайся, жди свою зазнобу, а мне пора. Про очередь-то я пошутила, мне передышка нужна была.

И она отправилась восвояси. А к парню подошла девушка, и они, взявшись за руки, пошли в другую сторону.

Крайним остался Ленин.

Презентация книги "Цветы для мамы" в Гоголевке